– Друзья, призываю к calmness, не вините себя. Это результат многолетней накачки ненавистью с телеэкранов, многолетней legalization этой самой ненависти, следствие накапливающихся страхов и дезориентации. Это normal реакция со стороны организма.
– Как считаете, у Нади есть шанс стать
– Case запущенный, не хочу вас обнадёживать лишний раз. Возможно, мне потребуются очные занятия.
Родители переглянулись.
– Но… – неуверенно протянул папа.
– Если вы считаете, что это необходимо, – твёрдо заявила мама.
– Боюсь, это так. Я разделяю ваши опасения и для начала готова даже провести встречу на вашей территории. Мне важно, чтобы Надя чувствовала себя в safe space.
– Мы будем вам бесконечно признательны!
– Спасибо вам огромное…
– Только что мне звонила твоя сестра. Это правда?
– Да, мам, я ушла из художественного училища. Больше не рисую и не позирую.
– Ммм, – мама покачала головой с экрана планшета на фоне не солнечной Калифорнии, а какого-то потрёпанного фургончика, но приняла.
Это был последний раз, когда я видела её. Теперь мама не включает видео и спешит поскорее закончить разговор под различными предлогами: то она опаздывает на медитацию, после которой у неё в планах занятие по сёрфингу, то она в библиотеке, то за рулём, то с фотоаппаратом. Переводит деньги, что-то даже остаётся после всех комиссий, не требует отчёта, не спрашивает, что я и с кем. Мама считает, что у неё тяжёлая судьба, что она травмирована ужасающей действительностью, и поэтому бежит одна, с собой она забрать меня не может, чтобы не причинить мне «ещё больше боли».
– Только что мне звонила твоя сестра. Это правда?
– Да, пап, я бросила институт. Ну как бросила… на втором курсе завалила экзамены. К этому долго и планомерно шло, и вот наконец свершилось, – глубокий вздох в камеру, капля разочарования и, наверное, плюс один к тем немногим поступкам, за которые я себя уважаю.
– Блеск, – папа покачал головой на фоне не солнечного Еревана, а типичного интерьера «Макдоналдса» с планшета, но принял.
Теперь папа даже не пытается оправдаться, объяснить, что так будет лучше для всех, подобрать какой-нибудь логичный аргумент, с которым невозможно не согласиться. В этом занудстве он великий мастер, но в данный момент у него нет времени. И денег нет, поэтому – сама понимаешь. Папа считает, что у него тяжёлая судьба, что он из тех, чьё призвание – в отличие от инертной массы – эту действительность менять словом и делом, и поэтому бежит один, с собой он забрать меня не может или не хочет, чтобы не подвергать опасности.
Шлю им клоунов и благодарность.
А всё же теперь мне жаль их: жаль, что они не собираются из представленных частей в цельную картинку; жаль, что выставлены они мной исключительно в карикатурном свете и в зазорах меж корявых стежков не проглядывает кротость любви, которая, безусловно, была и есть; жаль, что они утонули в информационном отходнике, пусть им очевидно обратное; жаль, что им нечем отвечать, кроме выдуманных мною же реплик. Они сбежали каждый из своего персонального ада, и в их судьбах наконец свершился новый, светлый этап. Со мной у родителей не было ни единого шанса на счастье, вечно не хватало то воздуха, то денег, то ещё чего. Зато теперь всё непременно наладится. Дай бог.
Стражи их слепы все и невежды: все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лёжа, любящие спать.
Он завернул за угол и вновь очутился лицом к лицу с.
Кофейня помещалась в спичечный коробок на краю обрыва средь лунной ночи, очерченной изломами теней. Лоно мглы обнаруживало в её окнах свой ревнивый исход, напирая непроницаемым хладом на ожившее в качестве исключения тепло. Ренисанс. Черновики пророчеств призраками сновали меж безликих силуэтов и ждали своего часа – ждали своего часа, чтобы провидением обрушиться на ничего не подозревающие головы. Под ногами: полицейские отчёты о самых незначительных происшествиях типа кражи беспроводных наушников такой-то такой-то фирмы, допросы подозреваемых, свидетельства понятых, кипы медицинских карт, анализов, бланки голосования с характерными галочками, грифы «совершенно секретно», бухгалтерские талмуды, конструкторская документация – содержимое всех в городе архивов – будто сброшенные с вражеского самолёта прокламации с призывом покорно сдаться перед неизбежностью гибели цивилизации с её нагромождением бюрократических институций в жалкой попытке упорядочить и осмыслить то, что не обладает ни порядком, ни смыслом. Погашенные туманом бумаги копятся под лавочками, у бордюров, в лужах превращаются в целлюлозно-чернильную кашу.
Развернулся, прошёл квартал или два и вновь очутился лицом к лицу с.
Раз за разом.
