Вопреки ожиданиям Гурковский не почувствовал, как вошел в воду. Вместо удара о ее поверхность он мягко опустился в клубы густого тумана цвета топленого молока. Его плотная пелена обступила Гурковского со всех сторон. Когда туман рассеялся, Сергей оказался на пустынном берегу мистического моря. Серые маслянисто-свинцовые волны, напоминающие ртуть, необычно медленно катились к берегу. Пляж был похож на огромный, выкрашенный киноварью панцирь, состоящий из гладких лакированных чешуек величиной с ладонь. Гурковский оглянулся. Воздух вокруг него не везде был прозрачным. Вернее, он был прозрачным до определенной своей границы. Гурковский будто бы стоял под гигантским стаканом из матового стекла. Не имея ни малейшего представления, где он оказался и что ему теперь делать, Гурковский шагнул в сторону моря и вдруг взметнулся ввысь. Он — колосс, стоящий на каком-то круглом большом предмете. Внизу на уровне колен проплывали редкие облака. Море оказалось небольшой лужей, а «стакан», прибавив в размере, все так же накрывал его сверху, по-прежнему ограничивая Гурковскому обзор.
Лишь откуда-то сверху, будто через искривленное стекло гигантской линзы, виднелись смазанные очертания каких-то планет. У Сергея закружилась голова, и, оступившись, он стремительно полетел в тартарары.
Очнулся он на краю красной, отполированной до блеска платформы размером с футбольное поле. Рядом через глубокий ров находилась точно такая же, правильной, чуть выпуклой формы. Со всех сторон, куда хватало взгляда, его окружали эти платформы-клоны, будто соты гигантского улья. Гурковский вспомнил берег из лакированных чешуек. Наверное, так они выглядят, увеличенные в тысячи раз. Сергею стало не по себе от мысли, что он в очередной раз сходит с ума. «Что это за место? Куда я попал?» — с того момента, как он покинул свою квартиру, Гурковский получил массу впечатлений, он устал от всякого рода чудес и потому плохо соображал. Но, взяв себя в руки и немного поразмыслив, он пришел к выводу, что находится в параллельном мире, недоступном для теоретического познания. Гурковский предположил, что место, в которое он попал, является буфером между параллельными мирами. Отсюда он мог попасть в любой из тонких миров, но только в приемлемом, гармоничном для этого мира обличье. Иными словами, если его предположения верны и он действительно находится в буферной зоне, то, по аналогии с ЭВМ, Гурковский — некая информация в зоне промежуточного хранения, которую можно не только переслать, но и по необходимости заменить другой. От этой мысли ему стало не по себе.
Нестерпимо захотелось покинуть это место, вызывающее труднообъяснимое смешанное чувство отвращения и страха. Еще не хватало, чтобы его по неосторожности превратили в какую-нибудь скользкую бесформенную тварь, которую ЭВМ отправит куда подальше из-за сбоя в программе. К счастью, этого не случилось. Добравшись до середины платформы, к своему огромному облегчению он вернулся в первоначальное состояние. Волны диковинного океана набегали на берег и, откатываясь назад, оставляли после себя следы свежей краски. Не успел Гурковский подумать о том, что в этот цвет или в его оттенки было окрашено все виденное им пространство, как в небе появился огромный рот.
— Где я? Что со мной происходит? — Сергей не рассчитывал услышать ответ, но сам предмет, висящий на небосклоне, невольно наводил на мысль о его способности говорить. К своему удивлению, он не услышал произносимых им слов. Сергей походил на рыбу, выброшенную на берег и беспомощно глотавшую воздух. Он попытался еще что-то сказать, но осекся от внезапной раздирающей боли. Гурковский невольно вскрикнул. Это принесло новую мучительную волну боли. С открытым в немом крике ртом он согнулся пополам в полной уверенности, что его сейчас вывернет наизнанку. Гурковский был близок к истине. Все его тело содрогалось в конвульсиях. Из него выкатились девять лиловых шаров. Шесть из них были величиной с кулак и три шара поменьше. Лиловые сферы ударялись о поверхность земли и гулко распадались на две равные половины, выпуская пунцовые летучие субстанции. Выпрастываясь из шаров, субстанции металлическим эхом отдавались в голове Гурковского.
«Где», — проскрежетала одна, «Я», — простонала другая. Звук, исходящий от субстанций, казалось, пронизывал насквозь. Барабанные перепонки Сергея чуть не разорвало на части. Раздираемый нестерпимой болью, он сдавил уши руками и стиснул зубы, чтобы не произнести больше ни звука. С ужасом Гурковский ждал, когда начнут распадаться маленькие шары. Он уже догадался об их содержимом. После троекратно отгрохотавшего «Аа-а» наступила оглушительная тишина. В этой тишине, словно в кошмарном немом кино, огромные мясистые губы, нависающие над Гурковским, разверзлись, выбросив к его ногам целый десяток таких же лиловых шаров.
— Не важно, где ты находишься, — сотрясали они его своим звуком. — Думай о главном — ЗАМРИ!
