Эти бездарные мучения продолжались до шестого дня, а затем – у нас попросту закончилась вода. Дождя не было давно, поэтому взять её оказалось негде. До сего момента я не представлял, что жажда может стать настолько жестокой, чтобы человек из человека превратился в уродливую тварь. Мне совершенно не было жаль отца – я думал лишь о себе, о том, как поскорее унять это безумное желание. А отец, как и всегда, переживал лишь за меня и пытался найти выход. С самого утра он бегал по лесу в поисках хотя бы капли воды, пока я сидел на месте, вообразив себя необычайно больным. За эту подлость мне хотелось покончить с собой, но собственное самотство постоянно шептало другое. Всего за день я из смелого мечтателя превратился в жалкого труса. Мне даже стало плевать, что бы обо мне мог подумать Алексей, каким бы я предстал перед ним, перед гвардии полковником Рябовым и перед всеми своими родными и близкими. Я только лежал и ждал, пока отец принесёт хотя бы глоток воды.
Время же шло. Оно неумолимо тянулось и, как мучительная хворь, терзала меня и мою душу изнутри. К полудню, когда от собственных раздумий я погрузился в лёгкий сон, отец, сильно запыхавшись, прибежал к моему почти зачахшему телу и сказал, что неподалёку нашёл одну небольшую деревню и что в ней, как раз возле леса, стоит домик с колодцем и с кое-каким хозяйством. Не став раздумывать и окончательно утратив страх, мы немедленно отправились туда.
Домик действительно находился неподалёку от леса и с противоположной стороны был хорошо спрятан сараями и забором. Поэтому заметить нас вряд ли кто-то мог, разве что кроме хозяев. Однако, подождав за одним из деревьев около десяти минут, нам стало понятно, что и само жильё в тот момент пустовало. Оставив наши вещи у одного из пней и пробравшись на корточках к забору, мы с отцом ещё раз хорошенько осмотрелись и, уже окончательно убедившись, что рядом никого нет, быстренько направились к колодцу. Дальше же, лишь почуяв воду, я тут же погрузил ведро в колодец и, поспешно его вытащив, начал безудержно пить. И даже если бы меня в этот момент поймали, мне было бы всё равно. Моё тело одновременно наполнялось силой и свербело от боли, но я продолжал пить, поскольку боялся, что пью в последний раз.
Спустя немного мне стало легче. Жажда ушла, хотя оставалось чувство голода, которое медленно перетекало в очередное беспокойство. Отец вёл себя более сдержанно, однако из-за сегодняшней суеты выпил не меньше меня. Прежде чем уходить, мы задержались у колодца и ещё раз, более внимательно, осмотрели двор. Мы словно бы почувствовали волю, оттого что нас никто не поймал, и подумали ненадолго здесь задержаться. Дом с прилегающими к нему сараями смотрелся богаче нашего и явно имел неплохое хозяйство. Неподалёку, на лугу, паслись две коровы, что выглядело уж слишком жирно для пылающих от голода городов и деревень. Это разозлило меня, я почувствовал громадную несправедливость и хотел как следует проучить столь прижимистых хозяев. А поскольку мы уже третьи сутки не видели нормальной еды, я подумал заглянуть в курятник и прихватить оттуда дюжину яиц. Отец отговаривал, но к этому моменту моё сознание так обстоятельно всё продумало, что возвращаться в лес с пустыми руками и желудками казалось полной глупостью.
Курятник был открыт. Я проник внутрь и тут же угодил под тревожное кудахтанье кур, которые начали беспорядочно порхать и бегать, словно почуяв во мне хищника. Вдобавок и петух, готовый наброситься на меня, встал напротив и дико взъерошил свои перья. Отец зашёл следом и непонятно как быстро угомонил глупую птицу. Все обратно расселись по своим местам, и в курятнике образовалась тишина. Мы прошерстили все насесты, в результате чего нам удалось набрать лишь шесть яиц. Отец, чтобы зря с ними не таскаться, предложил выпить их на месте. Я, разумеется, кивнул головой и побежал во двор, дабы найти острую щепку. Мы разделили яйца поровну и аккуратно, чтобы было незаметно, прокололи их щепкой, затем выцедили и снова разложили по своим местам. Тем не менее, украв единожды, нам захотелось ещё.
