Дом тоже оказался совсем беззащитным: на петлю был просто накинут замок, для вида перевёрнутый кверху телом. Внутри всё выглядело убранным и спокойным. В прихожей стояли начищенные юфтевые мужские сапоги и одна пара маленьких, вроде бы женских галош. Сапоги были явно не из наших мест, и это меня слегка напугало. На всякий случай я окликнул хозяев, но, слава богу, никто не отозвался. Пройдя на кухню, я заметил на столе блюдце с солью и букет свежих полевых цветов, поставленных в полуразбитый графин с водой. В доме было тепло и уютно, а с плиты, из чугунка, доносился запах сваренной похлёбки. Я взял чугунок с ложками, поставил его на лавку, и мы с отцом, рассевшись друг напротив друга, с превеликим удовольствием принялись обедать за накрытым столом. Я никогда не думал, что такое незамысловатое, постное варево, как деревенский суп, может быть столь живительным и вкусным. Мы ели, словно из царского стола, и толком не поняли, как опустошили весь чугунок, а когда опустошили, то решили поскорее убираться из чужого дома.
За эту неделю, после смерти матери и Алексея, мне пришлось дважды стать вором. Я полностью осознавал это и, честно говоря, сильно переживал за себя и за свою совесть. И если кражу ружья у деда Артемия ещё можно было списать на юношескую глупость и чрезмерную необходимость, то сегодняшняя выходка выглядела уж чересчур подлой. Ведь мы с такой же лёгкостью могли просто дождаться хозяев, объяснить им ситуацию и попросить немного еды. Однако мы этого не сделали, и вся вина в этом лежала только на мне: отец никогда бы не позволил себе подобного, даже если бы находился на последнем дыхании. «Разве может солдат обирать мирных людей», – всё крутилось у меня в голове, пока мы бессильно пытались скрыть следы преступления.
Отец мыл ложки. Я же, чтобы хоть как-то оправдать себя, решил вымыть чугунок, не забывая вместе с тем на всякий случай посматривать в окно, из которого отлично вырисовывалась вся округа. Хозяев, к нашему счастью, не было, и, по всей видимости, приходили они только вечером. Оттого весь страх куда-то улетучился. Мы уже не чувствовали никакой опасности, а потому отец заново принялся рассказывать мне свои истории, притом так неторопливо, как будто это был вовсе не чужой, а наш родной дом. В моих мыслях даже промелькнула идея ненадолго вздремнуть здесь, так как от еловых веток уже порядком болели спина и голова. К тому же в лесу крайне тяжело выспаться, оставаясь при этом невредимым и живым. И чем больше я думал об этом, тем твёрже становилось моё намерение задержаться здесь ещё.
Посуда была вымыта и аккуратно разложена на столе. Там же по-прежнему стояли блюдце с солью и букет свежих полевых цветов. Мы на всякий случай в очередной раз посмотрели в окно, и, убедившись, что хозяева вернуться нескоро, я пошёл спать. Отец остался на кухне, дабы разбудить меня на случай опасности, хотя я как мог уговаривал его всё же отдохнуть. В зале были наглухо завешаны шторы и стоял полумрак, поэтому я не с первого раза разглядел, где находится спальня, а когда вошёл туда, то очутился в кромешной темноте: здесь будто бы вовсе не было окон и дверей. Минуты две я простоял, ожидая, когда мои глаза привыкнут к подобному обстоятельству. И как только силуэт кровати стал вырисовываться, я начал потихоньку, чтобы ничего не задеть, продвигаться к ней ближе. Когда же наконец моё уставшее тело мирно лежало с краю, я глубоко вдохнул, протяжно выдохнул и закрыл глаза.
Сон почти сразу обуял меня. Впрочем, спустя немного, сквозь сильную дремоту, мне стал доноситься чей-то голос. Сначала я подумал, что это мой отец, завидев кого-то в окно, пытается докричаться до меня, но голос был таким тихим и слышался так близко, что он определённо витал где-то здесь, в спальне. Я огляделся вокруг. Мои глаза уже достаточно привыкли к жуткому мраку и могли запросто завидеть всякую живую душу, однако по-прежнему комната казалась пустой. Тогда я встал и осмотрелся ещё внимательней. Голос явно был женским и старческим, он всё повторял чьё-то имя, то ли прося о помощи, то ли желая остаться в покое. Только в этот момент я понял, что всё это время со мной на кровати лежал человек. Пожилая женщина, чуть приподняв голову, смотрела на меня, как на тень, и, вероятно, пыталась разглядеть во мне родного человека. «Ваня, ты здесь?» – повторяла она, пока я притаившись стоял и чего-то ждал. Затем, сильно рассердившись и даже ругнувшись бранным словцом, она тяжело приподнялась с постели и начала нащупывать свою деревянную трость. Трость стояла прямо за тумбой. Я тут же выбежал из спальни и со страхом в сердце бросился к отцу, которого меж тем тоже сморило сном. Отец не сразу сообразил, в чём суть, а когда сообразил, то увидел за моей спиной полноватую старушку, которая стояла в дверном проёме и сильно в нас всматривалась.
