Под ударением полностью

Сегодня большинство людей полагает, что сочинительство – это разновидность самосозерцания. Также говорят – самовыражения. Учитывая, что мы, дескать, более не способны на подлинно альтруистичные чувства, мы не способны и писать о ком-либо, кроме как о себе самих.

Однако это не так. Уильям Тревор говорит о смелости неавтобиографического воображения. Почему бы не писать для того, чтобы убежать от себя, – так же, как пишут для того, чтобы выразить себя? О других писать гораздо интереснее.

Нет нужды говорить: я дарю всем своим персонажам частички себя. В романе В Америке мои иммигранты из Польши достигают Южной Калифорнии – они находятся близ деревни Анахайм, на дворе 1876 год – и, несколько углубившись в пустыню, попадают под жуткие чары всепоглощающей пустоты; в этом эпизоде я основывалась на собственных детских воспоминаниях о прогулках в пустыне Южной Аризоны – близ тогда еще маленького городка Тусон, в 1940-е годы. Согласно первой версии этой главы, в пустыне Южной Калифорнии росли гигантские кактусы сагуаро. Ко времени написания третьей версии я неохотно убрала сагуаро. (Увы, в 1876 году на западе от реки Колорадо этих кактусов попросту не было.)

Я пишу о том, что не есть я. Ибо то, что я пишу, умнее меня. Потому что я могу это переписать. Мои книги знают то, что некогда знала я – знала случайно, урывками. Поиски удачных слов для выражения своих мыслей не становятся легче даже после многих лет сочинительства. Наоборот.

В этом состоит огромная разница между и письмом, и чтением. Чтение – это призвание, навык, который неизбежно становится лучше с практикой. В качестве писателя мы в основном накапливаем неопределенность и тревогу.

Всякое чувство несоответствия, несообразности, возникающее у автора – по меньшей мере, у рассматриваемого автора, – основано на убеждении, что литература имеет значение. «Имеет значение» – это, конечно, слишком бледная фраза. Речь об убеждении, что существуют книги, которые необходимы, то есть книги, читая которые, мы осознаем, что перечитаем их вновь. Может быть, не раз. Существует ли большая привилегия, чем расширять, наполнять, нацеливать собственное сознание на литературу?

Книга мудрости, образец мыслительной игривости, источник сострадания, верный летописец подлинного мира (а не просто хаоса в нашей голове), слуга истории, защитник противоречивых, бурных эмоций – роман, осознающий собственную необходимость, может – должен – обладать большинством этих признаков.

А сохранятся ли читатели, которые разделяют столь высокое мнение о литературе? «У этого вопроса нет будущего», – сказал Дюк Эллингтон, когда его спросили, почему он играет в утренних программах театра «Аполлон». Лучше придерживаться выбранного курса.

2000

Оглядываться на сочинения тридцатилетней давности – не слишком полезное занятие. Порыв писать влечет меня вперед, побуждает ощущать, что я начинаю путь, начинаю всё заново, и оттого мне сложно справиться с нетерпением, испытываемым мной в отношении начинающего автора, которым я была тогда в буквальном смысле слова.

Против интерпретации, моя вторая книга, вышла в свет в 1966 году, но некоторые ее эссе относятся к 1961 году, когда я всё еще писала Благодетеля. Я приехала в Нью-Йорк в начале 1960-х – будучи полна решимости стать писателем, как обещала себе еще в юности. Мои представления о писателе – человек, которому интересно «всё». У меня всегда были разнообразные интересы, так что в этом я соответствовала учрежденным канонам. Кроме того, мне хотелось надеяться, что в огромном городе мой лихорадочный пыл принесет больше плодов, чем в провинциальной среде, включая превосходные университеты, в которых мне довелось учиться. Удивление вызвало лишь то, что я не встретила здесь больше единомышленников, охваченных, как и я, трепетом сочинительства.

Мне известно, что сборник Против интерпретации воспринимается как хрестоматийный текст мифологической эпохи, ныне известной как шестидесятые. Я привожу этот ярлык с неохотой, так как не жалую распространенную конвенцию упаковывать свою жизнь, жизнь своего времени, в десятилетия. Тогда это были не шестидесятые. Для меня то было главным образом время, когда я написала свой первый и второй романы и начала постепенно освобождаться от груза идей об искусстве, культуре и феномене сознания, которые часто отвлекали меня от художественной прозы. Я была исполнена евангельского пыла.