Под ударением полностью

Великим открытием в моей жизни стал кинематограф: особенно сильны были впечатления от фильмов Годара и Брессона. Я больше писала о кино, чем о литературе, не потому что любила фильмы больше романов, а потому что предпочитала новые фильмы новым романам. Для меня было ясно, что ни одно другое искусство не развивается так бурно и на таком высоком уровне. Одним из счастливых достижений в те годы, когда я писала эссе, составившие сборник Против интерпретации, было то, что я каждый день просматривала один, иногда даже два или три кинофильма. Большинство из них были «старыми». Погружение в историю кино, конечно, оттенялось и восхищением некоторыми новыми фильмами, которые, наряду с любимыми картинами эпохи немого кино и 1930-х, я смотрела снова и снова, изумляясь их внутренней свободе, изобретательности киноповествования, чувственности и красоте.

В ту пору кино представлялось мне образцовым искусством, но воображение поражали произведения и в других жанрах. Художники творили дерзко, как это уже было после Первой мировой войны, до прихода фашизма. Идея современного всё еще искрилась жизнью. (Капитуляция, воплощенная в идее «постмодернизма», была впереди.) Что говорить о политических кампаниях, которые формировались примерно в одно время с созданием последних эссе в сборнике: я имею в виду движение против американской войны во Вьетнаме, которое занимало важное место в моей жизни с 1965 года до начала 1970-х (полагаю, что «шестидесятыми» можно назвать и начало семидесятых). Как восхитительно всё это выглядит – в обратной перспективе. Как хотелось, чтобы эта отвага, оптимизм, презрение к коммерции сохранились до наших дней. Два полюса характерных для нашего времени чувств – это ностальгия и утопия. Пожалуй, интересной характеристикой времени, которые мы называем шестидесятыми, было почти полное отсутствие ностальгии. В этом смысле мы действительно приблизились тогда к утопии.

Мира, в которых были написаны эти эссе, больше нет.

Далекое от утопии время, в котором мы живем сегодня, воспринимается как смерть – точнее, как состояние сразу после смерти – всякого идеала. (Следовательно, и культуры, так как подлинная культура не может существовать вне альтруизма.) Может быть, это иллюзия смерти – но, во всяком случае, не в большей степени иллюзия, чем бытовавшая тридцать лет назад убежденность, будто мы находимся на пороге великих благих преобразований культуры и общества. Нет, думаю, не иллюзия.

Дело не только в том, что наследие шестидесятых было отвергнуто, а бунтарский дух подавлен и обращен в объект острой ностальгии. Те ценности, которые триумфально провозглашает или, вернее, навязывает сегодня потребительский капитализм – культурное многообразие, дерзость и примат удовольствий, – защищала и я, но по совершенно другим причинам. За пределами конкретных обстоятельств рекомендации недействительны. Советы и излияния энтузиазма из сборника эссе Против интерпретации сегодня звучат весьма обыденно. Невидимые колеса истории сделали казавшиеся радикальными взгляды более приемлемыми, о чем я, конечно, не могла и подозревать, – и, понимай я свое время, то время (называйте по десятилетию, если угодно), лучше, то проявила бы большую осторожность. Речь идет, по существу, о резком развороте в целой культуре, это не преувеличение, о переоценке ценностей – для которой есть множество имен. Одно из имен происходящего – варварство. Воспользуемся термином Ницше: мы вошли – теперь действительно вошли – в эпоху нигилизма.