Таким образом, я не могу относиться к статьям в этом сборнике без доли иронии. Да, мне всё еще нравится большинство эссе – например, Заметки о кэмпе и О стиле. (По правде говоря, во всём сборнике мне не нравятся только две театральные хроники – я неосмотрительно согласилась сделать их по заданию литературного журнала, с которым сотрудничала). Какому автору не понравится, что сборник его полемичных статей, впервые изданный более тридцати лет назад, всё еще актуален для молодых поколений читателей на английском и на многих иностранных языках? Всё же я просила бы читателя не упускать из виду – возможно, для этого необходимо прибегнуть к воображению – более широкий контекст художественных свершений, в восхищении перед которыми были написаны эти вещи. Призыв к «эротике искусства» не подразумевал преуменьшения роли критического разума. Похвалы произведениям, на которые тогда снисходительно смотрели как на «популярную» культуру, не означали заговора против высокой культуры во всей ее сложности. Отвергая (например, в эссе о научной фантастике и о Лукаче) некоторые формы упрощенного морализма, я делала это во имя относительно более бдительной, менее благодушной серьезности. Но я не понимала (по правде говоря, не могла понять), что сама серьезность в культуре постепенно теряла позиции, а некоторые формы эпатирующего искусства, которые мне нравились, сами становились основой для весьма фривольных, по сути вполне потребительских течений. Тридцать лет спустя нивелирование норм серьезности почти завершилось, и мы стали свидетелями возвышения культуры, в которой наиболее понятные, способные убедить ценности происходят из индустрии развлечений. Ныне сама идея серьезного (и почетного) кажется большинству людей странной, нереалистичной, а порой – в зависимости от темперамента – даже вредной.
Думаю, что Против интерпретации небезосновательно читают – или перечитывают сегодня – как влиятельный, новаторский документ ушедшей эпохи. Но я читаю его не так; точнее, лавируя между ностальгией и утопией, я желаю, чтобы его читали по-другому. Моя надежда в том, что переиздание сборника, а также привлечение новых читателей, будет содействовать донкихотским усилиям по укреплению ценностей, на основе которых написаны эти статьи и рецензии. Эстетические суждения, выраженные в эссе, возможно, и выстояли. Лежащие в основе суждений ценности – нет.
1996
<p>Вопросы о путешествиях</p>Книги о путешествиях в экзотичные земли всегда изобиловали противопоставлениями из рода «мы – они». Подобное отношение к иноземцам допускает лишь ограниченное число истолкований. Классические труды о странствиях в Средние века строятся главным образом на оппозиции «мы хорошие – они плохие» или нередко: «мы хорошие – они ужасные». Иноземное происхождение приравнивалось к аномалии, часто – к физическому уродству; редкостное постоянство, с которым появлялись рассказы о людях в чудовищном обличье, о «людях с головою, растущей ниже плеч» (триумфальный монолог Отелло[25]), об антропофагах, циклопах и других сказочных созданиях, свидетельствует о потрясающей легковерности прошлых эпох. Но даже эта доверчивость имела пределы. Христианской культуре легче было поверить в существование чудовищного, чем совершенного или почти совершенного. Так, если царства уродов появлялись на карте столетие за столетием, то образцовые расы в основном фигурировали в книгах о путешествиях в утопию; то есть – нигде.
В XVIII веке множатся примеры более дерзкой географии: литература об образцовых обществах, описания мест, якобы существующих в действительности. Конечно, документальная и художественная литература были в XVIII веке тесно связаны, причем документальное повествование от первого лица стало важной моделью для романа. Это период расцвета путевых мистификаций, а также художественных сочинений о путешествиях. В величайшем из воображаемых путешествий, Путешествиях Гулливера, смешиваются две главные фантазии о совершенно чуждых нам мирах. В конце повести, состоящей в основном из описаний чудовищных существ, изможденный герой нашел пристанище среди идеальной расы: высокая точка в исподволь расцветающей традиции литературы о странствиях «мы плохие – они хорошие».
Путевая литература, которую можно было бы назвать «досовременной», утверждает контраст между родным для путешественника обществом и теми мирами, которые определены как ненормальные, варварские, отсталые, странные. Говорить от имени путешественника, профессионального или начинающего наблюдателя, – означало выступать за цивилизацию; ни один путешественник не считал себя варваром. Современная литература о путешествиях начинается тогда, когда цивилизация становится как самоочевидным понятием, так и объектом критики, причем не вполне ясно, кто в мире цивилизован, а кто – нет.
