Я пишу, что могу: то есть то, что приходит ко мне и кажется достойным занесения на бумагу. Я испытываю страстные чувства в отношении многих вещей, которые, однако, не попадают в мою прозу и эссе. Так происходит, например, в том случае, когда мысли кажутся мне лишенными оригинальности (не думаю, что я могла бы сказать о Шекспире что-нибудь новое и важное), или же если я еще не обрела необходимую внутреннюю свободу писать об этих вещах. Мои книги – не я, не вся я. А в известном смысле я меньше, чем они. Мои лучшие книги более разумны, более талантливы, чем я сама, – во всяком случае, они другие. «Я», которая пишет, есть преображение – специализация и совершенствование, согласно определенным литературным целям и привязанностям, – той «я», которая живет. Лишь в тривиальным смысле можно сказать, что я создаю свои книги. По-настоящему я чувствую, что они создаются – опосредованно, через меня – литературой; тогда как я – их (литературы) слуга.
Та «я», через которую рождаются книги, испытывает и другие порывы, имеет и другие обязанности. Например, как человек я верю в необходимость правильных поступков. Но, с точки зрения автора, всё сложнее. Литература не тождественна правильным поступкам – хотя она соотносится с выразительностью (язык) на высоком уровне и с мудростью (вовлеченность, сострадание, правдивость, нравственная серьезность). Кроме того, мои книги – это не способ себя обнаружить или выразить. Я всегда холодно относилась к идее писательства как терапии или самовыражения.
Мои книги суть «не-я» еще по одной, более глубинной, причине. Моя жизнь всегда была и остается становлением. Но книги – они завершены. Они освободили меня – так, чтобы я делала, была, чувствовала, стремилась совершить что-нибудь еще, – а я ревностная ученица. Я живу дальше. Иногда я чувствую, что бегу от книг, от их сумятицы и вздора. Иногда порыв приносит наслаждение. Мне нравится начинать снова. У начинающего – голова ясная.
Именно теперь, когда я так отдалилась от «начинающего писателя», я пытаюсь представить себе, будто вернулась в то состояние. Тридцать лет назад, когда были изданы мои первые вещи, я нередко погружалась в незатейливую фантазию, будто существуют два человека – я и писательница с тем же именем. К своему призванию я пришла на коленях – благодаря восхищению, нет, глубочайшему уважению ко множеству книг. Поэтому вполне естественны были мои страхи – что я недостаточно талантлива, что я недостойна писать. Так как же я осмелилась пустить свою лодчонку в безбрежные моря литературы? Посредством ощущения двойственности – оно помогало мне утвердиться в осознании пропасти между собственными талантами и высотами, которым я отдавала дань в своем творчестве.
В действительности я никогда не называла творчество «своим». Рядом со мной был тот – другой – человек, решивший стать писателем. А я, преклоняясь перед высотами, всё же охотно жертвовала своим временем, позволяя ему писать, хотя и не была высокого мнения о его сочинительстве.
Развитие карьеры писателя не устранило моей неудовлетворенности; во всяком случае, успех не смягчил ее надолго. (Я думаю, такая неудовлетворенность была оправдана.) В игре «Сонтаг и я» непризнание другого всегда было всамделишным. Чувствуя угнетенность и одновременно вынужденную гордость при виде удлинившейся полочки с сочинениями Сьюзен Сонтаг, с трудом отличая себя (я – была в поиске) от нее (она – только находила), я с содроганием уклонялась от всего, что о ней писали другие, от похвал и от хулы. Единственная присущая мне каждую минуту форма самообольщения – я лучше других знаю, что она из себя представляет, никто не будет более строгим судьей ее вещей, чем я сама.
Каждый писатель – в известную пору жизни, после того как он сочинил изрядное число вещей, – ощущает себя одновременно доктором Франкенштейном и чудовищем. Если начинающего писателя фантазия о «тайном соседе» посещает не слишком часто, то автора, который пишет уже на протяжении долгих лет, она, безусловно, снедает. Современная личина: попытки пренебречь ноющим, зудящим чувством отчуждения от собственных ранних вещей – со временем и с появлением новых вещей они становятся только хуже. Игривая констатация огорчительной несводимости внутреннего (экстаз и труды писательства) с внешним (горы недоразумений и стереотипов, из которых складывается репутация или известность). Звучит голос: я не есть тот образ (что возникает в сознании других). А теперь на более пронзительной ноте: не карайте меня за то, что вы называете успехом. Я несу этот тяжкий груз, этого одержимого писательством, честолюбивого автора, который имеет одно со мной имя; я – всего лишь я: я сопровождаю, помогаю, служу
