— Ну как охота, Скэндер? — спросила Шпреса. Она почувствовала, что Силя сжимает ей руку, и повернулась к ней. Саля стояла потупившись. Она узнала Гафур-бея и перепугалась.
— Пойдем, Шпреса, — шепнула она.
— Кто это?
— Пошли, Лёни, — сказал Скэндер. — Пошли!
Вандё, повесив уток на руку, пошел впереди. Агим остановился перед Лёни.
— Дай мне понести ружье, дядя Лёни!
— Бери.
— Нет, я понесу! — закричал Вандё, бросая уток.
— Нет я!
— Не ссорьтесь, — вмешался Скэндер, — понесете по очереди, сначала Вандё, а ты бери уток.
— Уток я понесу, — сказал Лёни. — Бери ружье, Агим.
— Вынь патроны, — остановил его Скэндер.
— А там их нет.
Скэндер взглянул ему в глаза. Гафур-бей, кусая губы, стоял неподвижно, как столб. Они прошли мимо. Шпреса поглядела на него, насмешливо улыбаясь. Назвать его уродом было нельзя. Сейчас, поостыв, он выглядел не таким свирепым, и лицо его казалось даже приятным. Но Силя не подняла на него глаз. Ей было страшно. С детства она много слышала от бабушки и матери о жестокости беев, и они казались ей не людьми, а злыми драконами. И хотя сейчас перед ней стоял обыкновенный человек, высокий плотный мужчина с сединой на висках, все равно бей оставался для нее чудовищем и врагом крестьян.
Гафур-бей сдвинулся наконец с места, круто повернулся и пошел к кустам.
— Шеме! Эй, Шеме!
— Я тут, господин!
— Да где же ты, болван?
Шеме, теперь уже в штанах, с подштанниками в руке вышел из-за кустов.
— Коня мне! Быстро!
— Уезжаете, бей?
— А что мне здесь делать?
Шеме подвел ему оседланного коня.
— Слушай. Ты видел тут девушки прошли?
— Видел.
— Кто они?
— Одну не знаю, а другая — дочь Кози.
— Которая?
— Светловолосая.
— Ага!
Первая уже не интересовала Гафур-бея.
— Почему ты никогда не говорил мне, что у Кози такая дочь?
— А вы меня и не спрашивали, бей.
— Я что же, обо всем тебя должен спрашивать, идиот? Сам не можешь сообразить? Иметь такую куропаточку под носом и охотиться на уток на болоте! Ну и балбесов же я понабирал! Одевайся!
— У меня еще одежда не высохла.
— Зато мозги у тебя высохли! — заорал бей, вскакивая в седло.
Он пустил коня вскачь в ту сторону, куда пошли девушки, но не догнал их. Они успели свернуть с проселка на тенистую тропку, что вела к дому Кози.
— Опять звезды считаешь, Скэндер?
— Нет, Лёни, думаю.
— О чем?
— О том, что я здесь всего каких-то три дня, а так хорошо узнал вас, Пилё, джа Уана…
— Да ведь ты нас давно знаешь.
— Знаю, конечно, но раньше я смотрел на вас глазами ребенка. Прошло пять лет, и теперь я все воспринимаю иначе. Знаешь, я хочу понять, что от чего: честность от бедности или бедность от честности?
— Наверно, второе.
— Почему?
— Потому что, сколько ни работай, все равно не разбогатеешь. Вот мы, крестьяне, работаем, работаем, из сил выбиваемся, а нищете конца не видно.
— Ты прав, Лёни. Богатеи не трудятся, а добра у них хоть отбавляй. Кто не крадет, не грабит, не подличает, тому в нашем королевстве туго приходится.
— Да, Скэндер. Давай спать. Завтра надо отправиться затемно, чтобы добраться до города по холодку.
Лёни улегся поудобнее, подложил ладонь под щеку и закрыл глаза.
Скэндер продолжал размышлять про себя. «Если честные бедны, то мы, выходит, самые честные в Европе, ведь беднее нас нет. Нет, что-то тут не так. Хотя, может, он и прав. Как плохо мы знаем свой народ! Вот я, к примеру, вбил себе в голову, что наши крестьяне — люди темные, забитые, набожные до фанатизма, приниженные и трусливые. Кто нам внушил все это? Разве они такие? Мы порой презираем лябов[44] за их покорность, бессловесность, но, поставь в такие же условия наших смельчаков горцев, разве они поведут себя иначе? Как бы не так. В горах легко быть смелым. Допек тебя кто-то, уложил его на месте, да и махнул в горы, поди поймай. А здесь, на равнине, ничего не поделаешь, даже если вооружен до зубов. Куда пойдешь? В кустарник? В болото? Потому-то беи и наступили людям на горло, выжимают из них последние соки, так уж повелось исстари, а сейчас хуже, чем когда-либо: бей, управляющий, жандарм, ростовщик, торговец — все у них на шее, целая свора. С малых лет и до конца своих дней крестьянин кормит их и поит, вся его жизнь — вечный страх. Хотя и в этих краях бывали храбрецы, которые никого и ничего не боялись…»
Вдруг он привстал и окликнул Лёни:
— Ты спишь?
— Нет.
— Вот скажи, если бы ружье было заряжено, ты бы выстрелил в бея?
— Нет.
— Почему?
Лёни не ответил.
— Почему же? — настаивал Скэндер, усаживаясь на постели.
— Потому что… погубил бы всю семью.
— Но ведь он собирался выстрелить.
— Нет, и он бы не выстрелил.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю я его. Он хорохорится, орет да грозится, а на самом деле трус, куда ему. Только и умеет, что куражиться.
— Что-то не верится.
— Это я точно знаю. Когда рядом слуги да жандармы, то, кажется, он тебя растерзает, а нет их — и тронуть не посмеет. Я как увидел, что он один, так и успокоился.
— Что-то мне не верится.
— Почему?
— Он ведь бей, ему ничего не стоит расправиться с крестьянином.
— Жестокий он, это верно, но нас боится. Как завидит Пилё, так в сторону.
— Почему?
