— А что бы ты успел сделать? — ответил Артемьев и тихо добавил: — Да и узнал-то я минут за десять до того, как ехать тебя встречать…
— Мария Сергеевна, — сказал Меньшенин. — Мне пора восвояси. Все мои дела здесь закончены. За те дни, что я провел здесь, я много думал.
— Ты и так не стара, мама. Ты же знаешь это.
Арефьев и сам думал так. Когда Меньшенин высказал все это, Арефьев ответил, что он имеет это в виду. Но пока это сложно. Местные условия, глухомань, так сказать. Бюджетом не предусмотрены ассигнования. Хорошо, что принято решение строить торакальную клинику. Вот тогда…
Волков понимал маршала сейчас так глубоко и так полно, точно перед ним расхаживал по кабинету, все еще не выпуская из руки указки, не маршал, не главнокомандующий, а полковник Поплавский, и он даже испытывал к нему чувство, похожее на отношение к Поплавскому — глубокое, задевающее что-то на самом дне души.
— Сегодня. Он пришел в университет. Я видела его. А потом мы были в Никоновском тупичке.
Но сегодня ее почему-то потянуло в Союз. И она пошла, стараясь только избегать знакомых. Тетя Катя, завскладом, сказала, что краски есть, можно выписать. Потом помолчала, склонив голову, и вдруг решилась:
Алексей Иванович не узнавал своего завода. Громадный, похожий на городскую площадь двор был покрыт асфальтом, ровным, как на шоссе, и уже был отполирован десятками тысяч человеческих ног, сотнями автомобильных колес. Но Алексей Иванович помнил его еще мощенным галькой. Он тогда гордился, что удалось замостить двор. Делалось это на воскресниках и за счет внутренних резервов.
— Прекрати болтовню, — сердито сказал Поплавский.
— Я должен ехать…
Ветер шевелил светлые, почти белые волосы маршала. Не будь бы он маршалом, взял бы Волков его за плечи и постояли бы они так. Движение души это было кратким и безотчетным: шевельнулись тоненькие пальчики Натальи на сгибе его руки — и прошло.
Она лежала на спине, закинув руки за голову. И потом повернулась и посмотрела на Витьку. Он любил спать на животе, обхватив подушку руками. Она смотрела на него и понимала, что всегда будет благодарна ему за его терпение, за то, что он дал ей опору в трудную минуту. Но никогда она любить его не сможет. А он не спал. Он открыл глаза и вдруг рывком сел в постели, привычно нашел сигареты на столике, закурил:
— Двенадцать…
— Может быть, я все же сяду в троллейбус? — сказала Светлана, останавливаясь.
— Тогда по местам, — сказал генерал.
От стойки они отошли вместе.
Он проходил мимо студенческой столовой. Там была очередь. И он увидел: на подоконнике сидел парень и вязал узлы. Он делал это так виртуозно, что Арефьев остановился и засмотрелся. Движения, которыми парень вязал кетгут, были молниеносны. За всю свою хирургическую практику Арефьев встречал подобную способность всего несколько раз. Теперь Ваня — уже не Ваня. Арефьев почти подарил ему тему — операции на автономно-охлажденной почке. Теперь уже у Вани тридцать наблюдений. Арефьев вел Ваню Саенко от ступеньки к ступеньке, находя какое-то мучительное наслаждение от своей щедрости. И он не оставлял его все эти годы. Об этом знали все. Арефьев был достаточно искушенным в житейских делах, чтобы не понимать, что Ивану трудно под его покровительством. Но ничего изменить уже было нельзя. Да Арефьев и не стал бы изменять. «Ну, уж это пусть сам для себя устраняет».
С далекого Северного взлетели высотные. И на табло уже двигались под острым углом две наших точки и одна — оттуда. Земля вела истребителей. И на КП обстановка накалялась. Словно как-то четче сделался ритм. Неприятный холодок тревоги временами касался сердца генерала. Пока неизвестен был тип чужой машины. Хотя уже можно было судить, что это не боевая машина, а устаревший для боевых целей и используемый как разведчик «А-3-Д», но могло быть всякое — сознание автоматически подсчитало и время и расстояние возможной точки встречи истребителей с ним. Потом им надо идти назад немедленно. И судя по тому, как изменил курс «А-3-Д», генерал тоже, как и полковник, понял: летчики этой машины, а значит и там, на их земле, знают значительно больше, чем они здесь предполагали.
Нет, определенно, даже милейшая, добрейшая Варвара Сидоровна не признавала Марию Сергеевну стопроцентной, разумной матерью. И это обидело бы Марию Сергеевну прежде, но не сейчас.
Курашева постояла несколько мгновений над мужем и пошла не оглядываясь. А Мария Сергеевна почему-то оглянулась и посмотрела на Курашева еще раз и подумала, что никогда не забудет его лица.
И Волков молча согласился.
— Ноль шестой, ноль шестой… Я — «Стебель».
