— Я летал на перехватчиках. Служил в самом пекле. А теперь поеду в другое — только там ниже нуля. Вы продолжаете славную историю. А у меня, милая Светлана, нет этой истории. Моя история начинается с меня самого. — Он помолчал и добавил: — Если хотите — и у меня была история. Не очень радостная, может быть. Мне не хочется об этом говорить. Однажды мне пришло в голову, что свою историю я должен когда-нибудь начать сам. Все равно же придется начинать. Так уж чем раньше, тем, возможно, длиннее она окажется. И, возможно, интереснее.
— А как же Наташа? — торопливо спросила Поля вдогонку.
— Это я, Нелька. Вы меня узнаете?
Старшина смотрел на профессора так, что профессор понял: надежды у них на что-нибудь хорошее уже давно нет. И его визит уже воспринят как известие о гибели сына.
— Девятнадцатый… Как слышите?
— Я хотела спросить вас о вас самом. Вы летчик, это я вижу. А…
— Ты должна помочь мне, Аннушка, — сказал он.
— У обеих у нас — папка один. Так?
Мать сказала:
— Вы нынче дежурите, — сказал он, когда она сняла трубку. — Я специально звоню вам.
Мать перехватила взгляд сына на эту чудовищную посудину, сказала:
Потом они сидели в номере Курашевых и пили жиденький гостиничный чай.
Она медленно побрела вдоль коридора, потом спустилась по лестнице в вестибюль, как была в операторском халате, местами испачканном кровью. И только внизу, в вестибюле, увидев родителей Коли, поняла, что именно к ним она сейчас и идет.
Штоков сам открыл Алексею Ивановичу и не удивился, а только чуть помедлил у дверей, глядя на гостя с высоты своего громадного роста неподвижными белесыми глазами.
Он сам, когда воевал, нестерпимо хотел увидеть лицо своего противника. Противник представал перед ним стеной огня, пятнами пехотных колонн и коробочками танков и автомашин или кострами после штурмовки. Все это проносилось под низко идущим штурмовиком и исчезало где-то в дыму, грохоте и гари.
Светлана растерянно остановилась посредине гостиной, никак не понимая, что ей нужно сейчас делать.
Потом была пауза. Волков ощущал дыхание Поплавского, точно тот стоял рядом с ним в сумеречном бетонном КП.
Ольга отрицательно покачала головой.
Теперь истребители и чужие бомбардировщики шли одним курсом. До полного рассвета оставались считанные минуты.
«О чем это он? — недоуменно подумал Алексей Иванович, трудно припоминая полотно «Китобои». — Там всего-то два персонажа…»
— Как только вернемся — поедем в город, обязательно. Это безобразие: шесть лет живем там, а были в городе один раз. Помнишь? В ресторане, Кузина на материк провожали?.. «Волна», кажется?
Алексей Иванович распрощался с ними. Ему было как-то нехорошо. И вдруг он вспомнил, что этажом ниже лежит Климников. За делами он все забывал его навестить. Да и хотелось Алексею Ивановичу его увидеть. Он искренне жалел всех, кто серьезно заболевал. Сам же и не помнил, когда болел всерьез. На профилактическом осмотре врач его удивился:
— Завод — это, брат, штука! Самое сердце… Я много думал, товарищ Штоков. Все вспоминал вашу картину. Рабочий класс… Если мы не для них — для чего же мы тогда?! А? Это вы здорово делали — о рабочих создавали свое полотно. Трудный вы народ — художники…
— Мы еще не говорили с отцом, Наташа. Сегодня Оля занята в клинике.
А поняла позже: вчера вечером в клинику позвонила Артемьева и, принижая голос (телефон у них стоял рядом с тахтой, на которой заснула Наталья), стала говорить, что девочка у нее, что устала и спит. И пусть спит до утра… Помолчала и сказала, вздохнув тяжко и шумно — в самую трубку:
— Ты вот слушаешь, что я говорю, негодуешь, а ведь знаешь, что я права. Ну права же я, мама! Я не знаю, кто виноват, может, я, может, не я… А черт с ней, с виноватостью, не в этом дело. Отпустите вы меня.
Меньшенин снял полиэтиленовый гремучий фартук. Потом глухо проговорил:
И никакой плавности в этой замужней Нельке не появилось. Она с размаху, точно сломалась, плюхнулась на песок рядом. Она постарела, Нелька. Постарела за год. Все в ней было тем же, но словно поблекло. Голубые глаза стали белесыми, вытянулась и высохла шея, и морщинки появились возле глаз и на лице — может быть, это было от загара, от обыкновенной летней усталости. Но руки Нелькины — узкие и загорелые (она схватила Ольгу за плечи) — были жесткими и сухими. Это уже были руки всерьез. Ольга сама не знала, отчего слезы навернулись ей на глаза. И удивительное, изумленное, радостное лицо Нельки поплыло перед ней.
— Нет. Тогда — нет. Сейчас вот сижу и думаю.
