Алексей Иванович отложил рукопись. Он неожиданно для себя стал думать о войне. Он снова вспомнил, как выходил из окружения, как в лютой ненависти горело все у него внутри, как продирался он через болота и леса, заросший, голодный, покрытый коростой грязи и крови. Если бы кто-нибудь за час до начала войны сказал ему, что через несколько дней он станет таким, он посчитал бы его если не сумасшедшим, то провокатором. Тогда ему не было видно всего. И если он, уже вырвавшись почти с того света и снова превратясь в подтянутого, распорядительного, только посуровевшего политрука, встречал колонну беженцев, видел сгоревшие от бомбежек эшелоны, — он думал, что это только здесь, а в другом месте все совершенно иначе, и вообще — везде на войне иначе. Но теперь-то он точно знал, как все это было, каких жертв стоила победа и как велик был подвиг народа. Он совершенно неожиданно для себя подумал, что если изображать дело иначе, — это как раз и будет умалением роли партии, воспитавшей народ таким.
Арефьев улыбнулся. Он все еще не сел после того как здоровался с нею, и сейчас, высокий, и стройный, насколько это возможно в пятьдесят с небольшим, возвышался за его спиной, откинув свою красивую и гордую седую голову.
— Я из клиники по поводу вашего сына. Коля — ваш сын?
— Говорит Жоглов, умер Климников…
Ровно в десять в операционную заглянул Меньшенин. Он поразительно менялся, стоило ему ступить через порог клиники. Он словно бы утрачивал свои житейские мужские черты и оставался только хирургом. А может быть, это просто казалось — так сильно было влияние всей его личности, всей его кряжистой фигуры. И когда он смотрел своими маленькими, глубоко посаженными глазами, то и в голову не приходило никому замечать его некрасивое медно-красное, безбровое лицо с толстым широким носом, тяжелым подбородком и большими, в трещинках, губами. И в нем, в сегодняшнем, ничего, казалось, не оставалось вчерашнего, того едва заметного, но вполне ощутимого позерства, проявлявшегося в том, как он был одет, как разговаривал с Марией Сергеевной, как наклонился над ее рукой, прощаясь.
— Хорошо, — согласилась Мария Сергеевна.
— Я — дура, да?
— Я говорю правду, Игнат Михалыч…
— Все же, Поля, что-нибудь случилось? — спросил Волков не оборачиваясь. Шелест оборвался. Потом Поля сказала:
Он написал, не мучаясь и не выбирая слов:
Нелька что-то хотела сказать, но не сказала, а поглядела куда-то в окно протяжным взглядом и, словно с трудом, отвела глаза.
— Оперирую я, и это право мое — приглашать ассистента. — Он сказал это твердо. И замолчал.
Мотоцикл остановился и смолк. Она открыла лицо.
Разговаривать с Ирочкой было выше Ольгиных сил. Она разволновалась и с трудом сдержала слезы.
А Скворцову, войдя к нему, он сказал:
Нелька, сама того не зная, задела что-то в Ольгиной душе. Если не больное, то что-то тревожное. Нелька, видимо, заметила это и сказала тихо:
— Торпичев… Вы, наверное, удивлены, что я взял с собой не операционную сестру, не ассистента-хирурга, а Торпичева?
Алексей Иванович с радостью узнал о приглашении первого секретаря принять участие в отчетно-выборном собрании на «Морском заводе». Когда-то Алексей Иванович был парторгом на этом предприятии. Тогда оно больше походило на разросшиеся судоремонтные мастерские, чем на завод. Теперь даже из центра города можно увидеть громадные корпуса «Морского завода» и его высокие трубы, упиравшиеся в самое небо. Все это произошло совсем недавно, года два-три назад. Как-то исподволь рядом со старыми кирпично-закопченного цвета цехами выросли эти корпуса, почти насквозь стеклянные, здание заводоуправления чуть не с театральным подъездом. Завод словно родился заново, вообще переходил на новую продукцию. Здесь теперь начали собирать настоящие корабли, а не крохотные, похожие на катера «Эрбушки». За несколько лет «Морской» превратился, пожалуй, в самое крупное предприятие области, со своим городком, со своим Дворцом культуры, со своими асфальтовыми дорожками, маршрутами автобусов и трамваев, и уже в городе привыкли к названиям остановок: «Заводская», «Морская», «Стапельная». Но самое главное — завод располагал десятью тысячами рабочих. Именно поэтому на отчетно-выборное собрание коммунистов завода и ездил обычно сам первый секретарь. Он вообще близко занимался делами «Морского», знал там многих рабочих и инженеров, знал их квартирные и иные дела, и об этом в обкоме говорили с некоей шутливостью. Дескать, это слабость первого. А Жоглов, отдалившись от завода, часто с тоской вспоминал свою давнюю работу. Встречаясь со старыми своими сослуживцами, он бодро, но уже явно не обязательно интересовался делами, пытался вспоминать вслух прошлое и потом испытывал неловкость, понимая, что говорил как-то по-любительски.
— Плохо, — сказал он. — Плохо, но я тебя люблю.
Наташа остановилась на мгновенье, потом не оглядываясь, волоча рюкзак за широкий ремень, вошла в калитку, которую открыл перед ней солдат…
Валеев, видимо, имел свое особое мнение, но Зимина не перебивал. А когда тот замолчал, проговорил:
