Она шла неторопливо и спокойно. Почему-то ей было зябко, и она стягивала ворот ситцевого халатика под подбородком.
— Садитесь, товарищ капитан.
«Алексей Семенович», — почти вслух пыталась она вспомнить и не смогла. Скворцов пожал плечами: мол, передал, что просили, не взыщите…
— Все в порядке, все в порядке. Скажите профессору — аритмия кончилась. И венозное давление почти нормальное.
Ответили ему сразу.
Потом Алексей Иванович сказал:
Стеша знала себя: теперь тревога эта уже не уйдет. Теперь, раз уже она возникла — она вернется. Но это не сейчас… Потом.
— А знаешь, твой дом — серый в яблоках!..
— Так и полетите? — угрюмо спросил старший лейтенант.
Это могла быть «Валькирия». Поплавский знал, что это многоцелевой самолет с дальностью около семи тысяч километров и с потолком в двадцать две — двадцать семь тысяч метров, при скорости около двух с половиной «М». У Поплавского, который отлично представлял, что это значит для него, залегло на самом дне души беспокойство.
Она набрала номер. Долго ей не отвечали. Потом ответил молодой девичий голосок, нараспев:
— Ты не совсем правильно меня понял… Я не только о ней…
Потом один за другим на помост стали подниматься другие люди — толстые и тонкие, молодые и старые, по-разному одетые, но каждый, как показалось Барышеву, был одет специально — даже тот вон в сером, невероятных размеров свитере. Поднимались женщины, и с каждым новым человеком аплодисменты усиливались. Потом и те, внизу, захлопали в ответ, и глаза их сверкали, точно драгоценные камешки.
— Я запомнил номер, Светлана, — резковато сказал он. — Мне необходимо вас видеть.
— Он?.. Он хороший парень, шофер он. На комбинат нас вез. Ты не думай. Он ни при чем… Я сама выбрала. Тогда снега выпали — необыкновенные. Так сами рыбаки говорили. Потом шторм припер льды. Работать в море нельзя. Сидим. Я нет-нет да и найду шофера своего. То с женой его видала — в кино он ходил. То с парнями у катеров возится. Высокий, сильный. Ты знаешь, какие мужчины бывают? Вроде и силы в нем нет — руки тонковаты, плечи не те, а поглядишь эти руки-то, они из стали витые, а плечи — хоть воду вози. Он еще в свитере ходил. Жена его улетела к матери, а тут свадьба — наш студент на студентке женится. Для экзотики прямо на путине. Позвали мы всех, кого знали из местных. Ну, а я его. А потом утром он спрашивает:
Сначала она не поняла, как это — «уедем». Но потом догадалась:
Курашев не хотел сбивать их. Он гнал самолет к берегу. И если он стрелял, так только для того, чтобы не выпустить «А-3-Д», не дать ему уйти, посадить его. А потом он должен будет катапультироваться сам и для этого еще надо набрать высоту, выровнять истребитель, выпустить сначала Рыбочкина и только после этого уходить самому, — указатель горючего был на нуле. Когда же «А-3-Д», накренясь и оставляя за собой две полосы дыма, заскользил вниз и влево, Курашев понял, что сейчас они погибнут, — погибнут у него на глазах.
Курашев услышал шелест одеяла и потом звук ее шагов — это никогда ни с чем не спутаешь — звука женских босых ног, женское дыхание и шорох движения женщины за своей спиной. И он ждал, когда она подойдет. Она подошла и облокотилась на подоконник, касаясь его уже остывшего плеча своим плечом.
Из тех, кто находился в той группе врачей на ступенях аэропорта, приятен Арефьеву был другой. Этого носатого, чрезвычайно быстроглазого, быстрорукого тогда студента, низенького, но с прямыми плечами штангиста Ваню Саенко Арефьев приметил еще несколько лет тому назад.
— Хорошо, майор.
— Хорошо, Игнат Михайлович…
— Ирочка, — сказала она тихо, чуть заметно кивнув головой в сторону Людки.
— Да, мне ненадолго.
В этот вечер тишины и одиночества в большом и чужом для него городе Меньшенин вспомнил и это. И еще он вспомнил отца и мать мальчика, которого он оперировал, который еще сегодня, а может быть, завтра и еще несколько дней будет находиться между жизнью и смертью, но уже ближе к жизни… Он видел перед собой, мысленно, и лицо полковника Скворцова, главного хирурга военного госпиталя, и милое, чем-то непонятным волнующее лицо Марии Сергеевны, с чуть припухшими и немного горькими губами, с глубокими черными глазами в тяжелых веках, видел ее ясное чело и висок, который запомнился ему, одинокому, в сущности, человеку, на операции.
— Если бы я знал, — пробормотал Барышев.
Потом он поднялся к себе и стал бриться.
— А ему многое хочется. У него и жена прелесть, и дети. — Он отнял руку от палки и ткнул в холст пальцем: — И урожай вон теми, своими вынянчил. А ему много хочется… Ты уже не ребенок… Да… Ты уже не ребенок.
Обойти всех не успели. По коридору вихрем неслась старшая сестра. Она искала Арефьева. И, завидев его высокую красивую фигуру, пробилась сквозь толпу врачей, потянула его за рукав халата. Она не назвала его ни по имени, ни по должности. Она просто и громко брякнула:
«Положительно, — подумал Волков, — я черт-те сколько не был дома».
