«Дело… дело… Ах, это дело и этот долг!.. На сороковом году жизни Мария Сергеевна вдруг вплотную, во весь рост встретилась с двумя этими вещами, — поняла Стеша. — Но она всегда жила в деле и долге. А я только прикоснулась к чужому огромному делу и долгу — и голова кружится… Но я-то… Разве я… А сыновья, а мой Курашев… Это не долг и не дело?! Боже мой, как все же далеко еще ехать».
Кто-то из молодых взял у Меньшенина саквояж, кто-то уже пошел вперед, а Арефьев на правах хозяина стал представлять Меньшенину генерала, Марию Сергеевну, Жоглова, Минина, Прутко, завоблздравом. И все это с той же открытой улыбкой, изящно и чуть-чуть иронически, что сразу отделило их двоих с Меньшениным от остальных.
— Да уж, — усмехнулся Зимин. — Но я голосовал за его холсты и снова голосую. Мастер он, чего там говорить. На всех не угодишь.
Не принято было у них на родине сходиться со всего села в дом, где гости — неважно какие, дети ли вернулись, заезжий ли кто. Завтра придут, а нынче — нет. Как-то в училище еще Курашев рассказал одному парню об этом.
— Когда? — только и спросила она.
И снова тянулась и тянулась широкая московская улица с огнями и машинами, и снова они шли, и Барышев изредка чувствовал своим локтем ее локоть и иногда видел ее словно размытый профиль.
И ее совсем не занимало, что это виднейший хирург с мировым именем, лауреат и прочая и прочая. Просто это был одинокий, в сущности, человек.
— Нет, не надо приезжать. Мы его найдем. Ты слышишь, Стеша? Найдем. Я позвоню тебе.
— А детей, куда детей?
Ни одним жестом Наталья не отметила присутствие Стеши, но это не вернуло Стешу к прошлому. Она спокойно и чуть насмешливо глядела на младшую Волкову. И Наталья вдруг дрогнула — она ответила Стеше взглядом чуть растерянным, чуть обиженным.
Мария Сергеевна не стала в своем отделении делать того, что сделали все, начиная от Минина и кончая Прутко, — не устраивала аврала. Она только сказала всем своим, кто и зачем приезжает. И встречала Меньшенина сейчас с легким сердцем.
Потом, когда началась операция, Ольга сразу узнала руки матери. Они проворно убирали кровь, четко накладывали лигатуру — раз-раз, и узелок, и кончики подхвачены уже другой парой рук — кругленьких, короткопалых, и пальцы рук Марии Сергеевны были так подобраны, так согласованы и тем самым красивы, что Ольга невольно залюбовалась ими. Но оператор шел дальше, рана становилась больше, и спина его все чаще закрывала операционное поле. Потом хирург что-то показывал своим ассистентам, и на мгновение камера схватила лицо Марии Сергеевны в маске. Только глаза — внимательные, большие и темные — такими Ольга никогда их не видела. То, что в материнских глазах относилось к ней, к Ольге, было совсем другим, точно это смотрел другой человек. «Значит, я никогда ее и не видела, — подумала Ольга. — Наверно, и отца я не видела еще».
— Зачем ты мне все это говоришь? — тихо и раздельно сказала она. — Ты хочешь сказать, что жизнь моя пуста, и я пуста, я — человек «просто» так, и мне необходимо, если не самой творить, то хотя бы видеть, как люди, другие люди делают настоящее дело?!
— Знаешь, командир, — страшно.
Теперь глаза Ольги сияли. И вдвоем с Людкой они помогли генералу раздеться. Людка кинулась в комнату убирать с диванчика Иринкину одежду, приготовленную на утро.
Они не могли не встретиться; эти две женщины. Мария Сергеевна и Стеша. И если бы они не встретились никогда, если бы Курашев слетал на перехват и благополучно вернулся, и если бы… Да много «если бы» подстерегало их в пути. Но ни одно не стало действительностью. Еще не вдаваясь в первопричину их отношений, а просто удивляясь той силе, что влекла их друг к другу, — они обе думали так или приблизительно так и в машине «скорой помощи», и дома у Марии Сергеевны в первые минуты, которые были заполнены хлопотами и суетой, обычными для такого положения.
— Повторяю. Авторское повторение. — Говоря это, Валеев приблизился к полотну и откинул занавес — Заказ есть, и сам решил кое-что улучшить.
Штоков-художник тогда и начинался. И тащило его по жизни не что иное, как образы двух людей — отца и матери, затем были другие. Но начало положили они — отец и мать. Первые понятые им на земле люди. Он жил без них трудно: работал на лесоповале и за пятнадцать километров ездил по узкоколейке, когда она действовала, и шел пешком, когда она не действовала, в райцентр в рисовальную школу. Когда рисовал, пытался заглянуть куда-то туда, где сам когда-то видел отца и мать, в самое главное.
Она уехала на камуфлированной «санитарке».
Они вошли в палату Аннушки. С плоской стерильной подушки их встретили Аннушкины глаза — пристальные, немигающие. До подбородка ее укрывала простыня. И рядом уже стояла тележка из операционной. Аннушка отвернула голову.
— Слушай, — тихо сказала Ольга. — Слушай, что это такое?
Меньшенин сам смерил ему давление. Вновь перелистал историю болезни, она лежала тут же, на тумбочке. Глаза его на секунду замерли на листочках анализов. Только на секунду, но и этого было достаточно, чтобы Мария Сергеевна поняла: положение Коли грозное.
— Да.
