Словно боясь потерять это ощущение, жила она здесь день за днем в многоголосой семье комбайнера, черного, загорелого, рябого, неистребимо пахнущего соляркой, металлом и полем. Ему было что-то немногим более сорока. Был он не низок, не высок — дядька как дядька. Утром веселый, к вечеру серьезный и, в зависимости, видимо, от того, как прошел день, бывало даже злой. Звали его Александром, а его жену — Ритой. У них были дети — три девочки: старшая, пятнадцатилетняя Галка, такая же скуластая и глазастая, как отец; Ольга — беленькая, ужасно худая, некрасивая, с маленьким личиком, и третья, пятилетний крепыш, Лариска. Приглядевшись к детям, можно было понять всю жизнь этой пары — полуукраинки, полуавстрийки, крупной неяркой красавицы Риты и сухого, собранного, внутренне напряженного, с татарской дичинкой в глазах Сашки (так звали комбайнера все в деревне). Старшая дочь Галка родилась у них в молодости. И как всегда бывает с первенцами, ее сначала баловали, потом, когда родилась вторая — болезненная, капризная, неизвестно в кого шкодливая Ольга, — стало не до Галки. Так и проросла в ее красивых облагороженных женской природой отцовских глазах печаль и полуудивление, краешки бровей словно приподнялись да так и замерли.
— Ты что?
В сквере перед аэропортом воздух был насыщен мягким блеском огромных стекол и слабым светом доживающей зелени. И солнце насквозь просвечивало аэровокзал, были видны люди на его этажах.
Нет, это было не материнское, а большее. Если бы это было материнское, то она сорвалась бы с места, пошла бы искать Ольгу, чтобы все поправить или чтобы сказать ей о своем прозрении, помочь. Но такого желания у нее не было. А было такое глубокое острое понимание Ольги, что она видела мысленно сейчас ее лицо.
И было что-то еще в ее влечении сюда. И Ольга поймала себя на этом в операционной после операции.
— Ольга! Что ты говоришь, Ольга!
И сейчас здесь, на площади, Курашев был таким же.
«Сегодня какой-то особый день, — подумал Курашев. — Мне сегодня столько сказали».
— У тебя плохо? — только и нашлась Наталья.
— Два часа как маршал летит сюда.
Был семинар завотделами по промышленности, и сегодняшние дела и разговоры не оставили тогда в его душе места для Эрмитажа. Да и не только для Эрмитажа. А теперь ему вдруг показалось, что он прожил странную жизнь — жизнь без середины, в ней были только истоки — тот самый первый зал Эрмитажа — и конец ее — не смерть, а все, чем он занимался всегда. Время от времени он обводил воспаленными глазами свою палату, заваленную книгами и журналами, сожалея, что он один сейчас, и радуясь оттого, что все же никто не видит его слабым и раздавленным.
А по краям у стола сидели другие военные. Было так тихо, что полковник, войдя, услышал тревожный стук собственного сердца.
Мария Сергеевна слышала, как он осторожно прикрыл за собой дверь.
— Сильный? — спросил он.
Голос его зазвенел.
Машина стояла во дворе штаба, похожем на колодец — так высоки были здания и так мал пятачок бетона у их подножий. Они спустились, идя рядом. Сели в машину, и генерал приказал Володе:
Она смотрела и предчувствовала, что вот-вот откроет для себя нечто важное — на всю жизнь. А когда это важное пришло, она и не заметила — просто вдруг нечаянно догадалась, что видит свою вещь, словно чужую, спокойно и трезво.
— Все, командир. Сели…
Курашев повел на эшелон.
В перевязочной горел свет. Дежурный хирург и две сестры делали перевязку Кулику. Высокий, худой, со впалой грудью, он всегда переносил перевязку твердо и только, бледнея от боли и кривя губы, говорил пошлости. Ему никогда не отвечали и не обижались на него. Когда-то Кулик должен был умереть — его легкое, пробитое отверткой в драке и затампонированное кое-как в районной больнице в бухте Тикси, распадалось. Несколько месяцев назад Минин оперировал его. Как только вскрыл грудную полость — ручьем хлынула кровь. Никакому отсосу было не справиться. Никто не предполагал такого кровотечения. Запасли к операции всего два литра крови.
— Ольга?.. — Наталья обернулась к отцу, потом посмотрела на мать. Закусила губу. И Марии Сергеевне показалось, что в глазах дочки мелькнуло злорадство: «Я говорила же, что ты не сможешь сказать отцу…»
Анатолий Иванович пожал руку и командиру корабля Чулкову и сказал:
Стихи она помнила отрывочно, по строке. И, припоминая, она тихо проговорила вслух:
— Да… да. Ты иди. Я еще спущусь вниз. И, наверно, выпью кофе.
И вдруг он понял, что ему интересна эта необычная в своей простоте девушка: такую простоту могут позволить себе люди или очень чистые, или независимые. А может быть, только чистые и независимые в одно время.
— Нет, — сказал Меньшенин. — Только Торпичев. Но он анестезиолог. Я рассчитываю на вас, на ваших товарищей.
Волков при появлении Стеши встал и слегка наклонил седеющую, подстриженную ершиком голову. Она не ответила ему, остановилась у края стола. Полковник обошел стол и показал на карту.
Далеко впереди на фоне зеленого неба промелькнул и растворился транспортный самолет.
Анестезиолог ответил и начал готовиться к внутриартериальному переливанию крови.
