Она писала коротенькие, милые и простенькие в своей подробности письма — он получал их или сразу по нескольку штук, если 35-я гвардейская отрывалась и уходила вперед и отставали тылы, а вместе с ними и почта, или через день — по одному.
И по виноватому и просветленному лицу жены понял: она рада этой встрече. И она уйдет с ней…
Артемьев из машины не выходил. Волков даже забыл о его присутствии здесь. Но, увидев, что Артемьев смотрит на него из полумрака автомобиля, он оглянулся на окна операционной. Он знал, что операционная помещалась на втором этаже, да и окна ее отличались от иных: они чем-то были похожи на окна стартово-командного пункта — такие же огромные и чистые, открытые свету, словно людям за этими окнами нужно видеть все пространство до самого горизонта. Он помедлил и повернулся, потянулся всем своим грузным телом к этим синеватым от чистоты окнам…
Дивизия Волкова глушила тогда укрепления восстановленной взамен погибшей в сталинградском котле немецкой армии. В эти последние дни войны как-то притупилась выработанная за горькие годы войны осторожность. А может быть, наше подавляющее превосходство в воздухе над противником в том виновато, но Илы ходили на штурмовку иногда без сопровождения истребителей.
Она вернулась в мастерскую. Разделась и, так и не распустив складки между бровей, принялась за очередной портрет сухой кистью…
— Почему бы тебе не пойти на завод, где работал отец?
Теперь онкология. Она давно пощемливала ему сердце — своей остротой. И можно попробовать еще раз. Он предчувствовал в себе второе дыхание — оно должно было начаться там.
Она тихо спросила:
— Да? — без интереса и с сухой вежливостью отозвался Чаркесс.
Только раз коснувшись его взглядом, она все сразу увидела, и он понял, что́ она увидела. И она сказала нараспев:
— Хорошо, — сказал Волков и громко позвал: — Владимир и Наталья! Вот что, солдат, — сказал Волков, когда Вовка вытянулся перед ним, а Наташа остановилась поодаль, тихая и бледная. — Вы взрослые люди. Я поеду с генералом. До отлета полтора часа (он почему-то сказал не до «старта», а до «отлета»). У вас вполне достаточно времени, наведите порядок в своих делах. Ты, Владимир, отвечаешь за опоздание. Все.
— Ты, конечно, сказала глупость. Но я поступила бы так же. Ты сильная, Ольга. Знаешь, чем дорога жизнь? Мукой! Я сегодня счастлива. Но я измучилась сама и измучила всех, кто близок мне. И тебя в том числе… Нет, я поступила бы так же. А быть может, я не смогла бы… Ты сильная, Оля, — повторила она.
Когда Кулик оглядывался, он видел и состав с лесом, и два погрузочных крана, и дощатые домишки лесопункта, и машины. Лесок не загораживал видимости.
Нелька помолчала. И вдруг произнесла:
Инженер, высокий, худой, с масляным пятном на пилотке и с белоснежным подворотничком гимнастерки, встретил Волкова улыбкой, но его глаза смотрели тревожно.
Ушла, и все, и ни гугу. Бабушка некоторое время старалась быть в пределах слышимости — ходила по квартире, громко двигала кресло, спрашивала о чем-то громко, через все пятьдесят шесть квадратных метров. Светлана так и не отозвалась. Нет, не слова отца подействовали на нее. Она не то чтобы не придала значения, нет, она просто еще никак не могла связать их с конкретным, таким знакомым человеком. Понимала только одно и думала только об одном: трудно ему там, трудно не оттого, что это Север, что это далеко и что холодно там. А от чего-то иного тяжело отцу, и душа у него не спокойна. И как же она жалела, что так мало знает о нем, о его жизни, о его работе. И сознание этого рождало чувство беспомощности. Но она не читала письма дальше, хотя оставалось еще больше половины — берегла до какой-то минуты, словно собиралась нырнуть в Москву-реку летом: и страстно хочется, и тянешь-тянешь — отдаляешь заветное мгновение. А может быть, душу свою оберегала от еще большего, чем то, что уже приняла в нее.
А когда открыл их — увидел, что возле двери в свете яркой лампочки проходной стоит натянутая как струна Аська. И показалась она ему ладной и милой. И он пошел к ней.
Барышев покачал крыльями, чуть убрал обороты, чтобы подровнять свою скорость к скорости чужой машины. Он вел истребитель, доворачивая курс на те самые нужные десять градусов.
Тот посмотрел в глаза Волкову своими молодыми светлыми глазами так, как и мог посмотреть представитель высокого штаба на строевого командира, хотя тот и старше его по званию, — чуть снисходительно, чуть недоуменно. Но потом не удержался — тут и золотая звездочка Волкова сработала, и три строчки орденских колодок на офицерской, но без ремня через плечо его гимнастерке, и открытое усталое лицо полковника — без всякой задней мысли, из одного только расположения задал Волков свой вопрос этому офицеру.
