Вот уж чего не замечал в себе никогда Барышев — это тоски по определенному месту, человек не кошка, а тут заметил, удивился сначала, а потом осторожно-осторожно прислушался к себе и услышал тоненькую, томительную, как звон первой весенней воды, радость. Словно кто-то тронул его в пути за локоть, словно позвал кто-то из прозрачного весеннего леса, тихого, неяркого, и он пошел на этот зов, чувствуя на себе чей-то зовущий взгляд — так смотрит прямо в душу вода лесного озера, о котором, никто на свете не знает и не знал до него. Непостижимая жизнь привела его на тот же самый огромный аэродром в глубине страны, где по дороге на Север он провел удивительную ночь, где нашел тогда эту самую лесную воду. Да, здесь он ночевал с экипажем майора Чулкова. Барышев понял это, как только с группой офицеров своего подразделения, среди которых были Нортов и Чаркесс, прибыл сюда для переучивания на новую машину. И среди своих товарищей, и среди офицеров, прибывших по два-три человека из других подразделений, Барышев почувствовал себя старожилом. Он уже знал расположение — дорогу, по которой им предстояло в дальнейшем ездить на аэродром, городок. Знал, где казармы, где общежитие. И еще он знал, что по-за аэродромом, чуть левее, протекает в молодом березовом подлеске речка с древними песчаными берегами и крохотными плесами, знал, что дальше, уже в лесу, полно бочажин, залитых темной лесной водой. И что дальше в глубь леса есть и это самое озеро, которое смотрело сейчас ему в душу.
На третьи сутки она пошла в тундру. Пересекла весь город, сошла с полотна шоссейки и двинулась через стланик, по мокрому мху — она не знала, что идет прямо на север. Она вроде бы слышала какие-то гудки, но не обернулась. Потом гудки прекратились. У нее кружилась голова, и в душе было пусто-пусто, словно вынули ту пружину, на которой все держалось. Она села на что-то. Это оказался поросший колючим мхом камень. Кто-то потряс ее за плечи. Она открыла глаза и увидела перед собой тяжелое и грубое женское лицо — так ей показалось. Рядом стоял мужчина в ватнике, стеганых брюках и сапогах.
— Я не могу тебе пока сказать, — ответила Ольга. — Но знаешь, за эти два часа, мне кажется, я повзрослела. Я очень люблю отца, маму, Наташку. И когда уходила из дома, я думала, что иду искать свое. Самое-самое свое. А вот получилось — я теперь поняла, — я ушла не от них. Я ушла от Наташки скорее. Из-за обиды, что ли. Теперь я могу это сказать тебе, потому что сказала это и себе. Но странно — я поняла это, но убеждена, что ушла бы от них уже и сейчас. Тем более сейчас. Не от них, Нелька, от себя. По зрелому размышлению, чепуха все это: надо было поступить в институт, закончить его и т. д. и т. п. Я не могу. Не могла, не хочу, не хотела. Не захочу. Никогда!
Барышев недоумевал, отчего это так разговорился полковник. Терялся в догадках. Даже подумал было, не несчастье ли еще какое-нибудь, но успокоился на этот счет — несчастья больше ждать ему было неоткуда, только от самого себя. А за себя он был спокоен.
От тяжелой деревянной лопаты у нее на ладонях образовались мозоли, пришлось забинтовать кисти рук. Так и работала. Вечером Олег приехал за ними, чтобы отвезти на стан. Все уселись, а она замешкалась с бинтами: повязки сбились, ослабли. Олег стоял возле кабины, потом подошел.
— Ах, мама…
— Я сейчас накормлю тебя, — сказала Ольга, вставая, и сонно пошла на кухоньку — как была в рубашке и босиком, убирая со лба спутанные волосы.
«Мустанги» взяли в небе место так, как бы сопровождали своих бомбардировщиков. И это скорее походило на эскортное сопровождение, чем на боевое прикрытие. Да боевое прикрытие было бы и не нужным — на такую армаду немцы в эти дни нападать не осмелились бы. Они прошли до самого аэродрома, прикрыли посадку штурмового полка, и два истребителя сели тоже, а остальные, сделав круг над аэродромом, ушли на северо-запад.
— А еще?
Ольга точно очнулась.
