Ольга поднялась легко. Решение, что внезапно, но твердо вынесла она, наполняло ее упругостью.
— Скажи, вот Витька твой… Он работает на заводе. Да? — говорила Ольга, когда они стали взбираться по лестнице. — Он ведь токарь, а он в командировке.
Потом они легли спать в Светланиной комнате. Но уснули только перед рассветом.
Годы, проведенные в самолетных кабинах, тесных в узких (он редко летал на больших машинах), приучили его не замечать этой тесноты. Он по-настоящему любил летать и недавно открыл для себя, что во время полета он словно бы раздваивался: один Поплавский был занят пилотированием, его глаза видели приборы, мозг четко и точно работал и жил только полетом, а другой «он» мог в это время думать совершенно последовательно и свободно совсем о другом, видеть с высоты все небо и землю, ощущая стремительную силу крыльев. Когда это произошло с ним, он точно не помнил, но такое пришло только с годами.
Рита поднялась вскоре после ухода мужа. Бессонная ночь словно и следа не оставила на ее широком лице, удивительно холеном для сельской жительницы. Рита яростно взялась за дело. Сегодня в ней не было обычного добродушия и успокоенности. Она гордо несла широкие смоляные брови.
Жоглов долго сидел, прикрыв усталые глаза ладонями. Он почти физически ощущал тяжесть ответственности, которую взвалил себе на плечи. Не ту привычную, определенную кругом его обязанностей, а какую-то очень внутреннюю, почти интимную. И чем больше он думал, тем отчетливее понимал, что от сего момента эта ответственность будет расти. Прежде в нем жило неясное, неоформленное ощущение второстепенности творческих вопросов и проблем здесь, в этом городе, в других городах края. Там, в Москве, в Ленинграде, в Киеве — еще где угодно, но в центре, — там он допускал трудность и серьезность этих вопросов, хотя про себя иногда думал обо всех спорах: «Ну что им всем надо! Ведь было же отлично сказано: «Партия нам дала все, отняв у нас одно — право писать плохо». Художники отстают от растущих культурных запросов народа, — так оно было, так есть. Жизнь стремительно движется вперед». Но теперь это отставание не казалось ему объяснимым так просто, как он объяснял его себе прежде.
— Как ты начинал летать, полковник?
— Оля? — спросил он.
— Мы сделали глупость, — сказала Нелька. — Мы ничего не взяли. Надо было зайти в гастроном. Выпить хочется. И повод у нас с тобой верный. Ты сиди, а я пошарю по сусекам, что-нибудь да есть, неправда!
Он не нашел слова и замолчал. Климников взъерошил волосы. Он сказал:
Стеша спустилась вниз, к пирсу. Там только что ошвартовался траулер с ржавыми потеками, с ребристыми, словно у исхудавшей лошади, бортами. Чужой был траулер — из Находки, — никто не встречал их. Моряки — кто в чем, с бородами и бакенбардами на тяжелых лицах, веселой гурьбой, громко, чуть не во весь голос говоря о своем, спустились по гибкому трапу на береговую скрипучую гальку. Пошли вверх, в ресторан. Один замешкался — высокий и худой, чем-то похожий на Курашева, задержался возле Стеши.
— Я рад, что ты ее закончила, — сказал он. — Очень рад.
— И мне.
— Нашла? Нет, не нашла я еще ни черта. Ищу только. Не сейчас, а потом я тебе покажу все, что у меня есть. Ты сегодня в точку угодила — слесарь… Знаешь, что у тебя в руках? Слесарь, Ольга. И не какой-нибудь слесарь, и все. Это — мой Витька. Таким я его увидела однажды, давно уже. А с «просто слесарем» неинтересно. Как только перестанет в человеке биться мысль — вот тебе и «просто слесарь». Это одно и то же — «просто профессор». Как хочешь назови. Ну, чтобы тебе было ближе — «просто генерал». Только одного на свете не бывает — «просто художник». Художник — это уже не просто. Знаешь… А я ведь не художник. Витька художник, а я — нет. Но я буду, буду!.. Вот увидишь.
Профессор не снимал плаща, а старшина стоял перед ним, опустив тяжелые и слишком большие для его фигуры и для его лица руки. Он был босиком и неловко шевелил пальцами ног.
— Имя? — переспросил он издали. Она оглянулась, он сидел на корточках перед развязанным узлом. — Есть. Подкаменка это.
Путь от центра города до «Морского» проходил по широкому, очень напряженному шоссе. «Чайка» легко обходила колонны грузовых автомобилей. Ей уступали дорогу.
— Крутани, крутани. Не бойсь — он не падает.
— Вас обидели? — спросил он.
Он передохнул, выбрал момент, когда всплыл опять, и сказал:
— У мамы сегодня операция. Та самая… Ты не звонила ей?
— А знаешь, Курашев, бери жену с собой. Я предупрежу, чтоб гостиницу вам устроили.
— Послушайте, у вас есть кофе?
— Я приеду…
