Алексей Иванович встретился взглядом с глазами Климникова, и ему показалось, что тот молча спрашивает: «Что, плох я? Сколько мне осталось?» Алексей Иванович не мог ему улыбнуться, хотя искренне хотел это сделать. Он пожал истончившуюся горячую руку Климникова и сел напротив в кресло, плотно стиснув руки коленями.
— Но ведь не все же могут стать не «просто».
Черная от загара, худая, она появилась на пороге, держа в руке запыленную бутылку.
Отсюда, с двенадцати тысяч метров, океан хорошо просматривался. Солнце было почти над спиной машины. Совершенно безоблачное небо, по-осеннему усталое, щедро накрывало невероятно громадную массу воды внизу. И было такое впечатление, точно маленькая брюхатенькая машина неподвижно повисла на ниточках двух своих крошечных двигателей посередине гигантской чаши. Внизу рябил, местами отсвечивая солнцем, темнел пятнами темно-синих глубин океан. Сколько бы ни летал Волков, на какую бы высоту ему ни приходилось забираться — он не переставал удивляться тому, что над морем, над громадными водными пространствами воздух настолько прозрачен, что если нет облаков, то видно даже волны, а на островах — каждый бугорочек, хоть и уменьшившийся до точки.
Он посмотрел поверх ее головы. Потом сказал:
Она думала — Фотьев станет ругаться или нахамит, но что-то в нем померкло, и он сказал:
На Военном совете Волков доложил у карты о событиях минувшей недели.
— Хорошо, — сказала она, — я буду работать.
Он положил трубку. А Мария Сергеевна снова удивилась тому, как все в этом человеке естественно. Разговаривая с ним, можно совсем не искать в его словах и в жестах иного, скрываемого им смысла или чувства. Пошути вот так Арефьев — она бы и не знала, как себя вести, потому что за шуткой его стояло бы весьма серьезное отношение его к своей собственной персоне, к своему положению.
Она всплеснула руками. Захлопотала. Кинулась было к телефону. Но генерал остановил ее.
Потом они сидели друг против друга. Нелька с маху пододвинула стол к тахте — иначе не на чем было бы сидеть одной из них. Сковородку с яичницей она поставила на какую-то книгу. Перехватив взгляд Ольги, сказала:
— Дежуришь? — хрипло спросил он.
И он искренне пожалел, что Штокова больше нет и уже никогда не будет. Потом снова подумал о Климникове, и, как только в его сознание пришел этот человек, он внутренне напугался, что не успеет и с ним поговорить хотя бы еще раз. А именно ему — Климникову — он должен высказать все, что передумал и пережил за сегодняшнюю ночь.
— Ну что ж, тогда поедем.
Ответом это не было. Меньшенин понял. И он вышел из палаты.
По одному только виду начальника штаба Поплавский понял, что тот собирается ему доложить что-то из ряда вон выходящее. Он весь внутренне сжался и подумал с досадой: «Ну что там еще!» Ждал какого-нибудь сообщения о ЧП в полку: о поломке машины, нарушении связи.
— Я скоро, — сказал он. — Ты побудь здесь, с мамой. — И быстро вышел.
Утро в отделении для Ольги начиналось с перевязок. Никакой медицинской подготовки у нее не было, когда она пришла сюда впервые. Сначала было тошно от одного вида этих страшных швов на полгруди и от жалости к больным. И она чувствовала у себя под грудью неловкость — там же, где у больного был шрам. Но теперь уже прошло больше года, как она здесь, и Ольге уже не страшно. Она теперь видела и людей, а не одни их раны. Но всякий раз, когда, меняя повязку, причиняла боль, у нее самой болело это место.
— Что же все-таки?
Маршал думал о чем-то своем, медленно произнося последнее слово. Потом он принялся расспрашивать Барышева о том, как в условиях пустыни ведут себя новые машины. Видимо, из-за этого он и пригласил капитана. В заключение маршал спросил:
— Да, я готова… — тихо сказала Мария Сергеевна.
— Что вы сказали, Алексей Иванович? — проговорил он, почувствовав, что Жоглов ждет от него ответа на вопрос, который, видимо, задал только что.
Она подошла к операционному столу. Сашок спал. Она постояла, вглядываясь в маленькое, остроскулое, ставшее еще более маленьким лицо мальчика…
Сначала они ехали через низину, потом начали подниматься, и теперь показались кусты. Они становились все гуще и гуще, и кое-где уже возвышались деревья, очень ветвистые, с темными стволами. Некоторое время они ехали вдоль склона горы, которой она не видела с шоссе. Пахло сырой хвоей и землей. Порхали какие-то птицы. Она не знала ни птиц, ни названий деревьев, хотя прожила здесь уже более шести лет. И запах леса был для нее незнакомым, чужим. Ей казалось, что пахнет талым снегом. Все это ничем не напоминало ей тот лес, те запахи, тех птиц, которые она знала в центре России.
