То, что испытывала сейчас жена Курашева Стеша, нельзя было назвать ни горем, ни тревогой. Горем это не могло быть, потому что он был жив и вне опасности. Это не могло быть тревогой, потому что она уже видела мужа, знала, что все пройдет — пусть не сейчас, но пройдет. И она, как никто, знала своего Курашева и знала, что его теперешнее состояние — не шок. Она и представить себе не могла, что ее Курашев дрогнет в минуту опасности, что он может испугаться, что сердце его будет рваться из груди в одном слепом желании жить. Она-то знала, что он не сдал, не сник, он просто устал, устал смертельно. А они все тут меряли Курашева привычными мерками. А рассудили они правильно: ей, безусловно, нечего здесь делать, надо домой — там дети. Поплавский сейчас оттого, что она здесь, хромает еще больше. Тут она вспомнила, что мотоцикл брошен ею прямо у взлетной полосы.
Операция продолжалась уже больше часа. Руки Меньшенина лежали по краям раны недвижно, и сам он стоял выпрямившись и глядел прямо перед собой — ждал. И Мария Сергеевна посмотрела ему в лицо. Собственно, лицо его было закрыто маской и оставались одни глаза. И она сейчас не заметила, что они у него маленькие и сидят глубоко под бровями. Он думал, и глаза его показались Марии Сергеевне огромными, словно они занимали все лицо. Это продолжалось минуту, полторы. И все это время Меньшенин стоял, не меняя позы…
— Да… — помолчав, сказал он. — Жаль… Тяжелая утрата…
— Слушаю вас… — сказал генерал.
Когда она пошла было к часовому у входа, он негромко, неожиданно для самого себя, сказал:
Он не протянул ей руки, остановившись, ступенькой ниже, а она сама не решилась этого сделать первой. Он виновато и нерешительно улыбнулся, точно спрашивал, можно ли ему улыбнуться сейчас.
— Товарищи офицеры… — начал было замполит и шагнул к полковнику, но Поплавский, не отводя взгляда от лица Чаркесса, сделал неторопливое движение рукой. И замполит замер, пальцами касаясь козырька.
— Сейчас опять работать?
— Мне нравится, как вы пьете…
Он так же держал руки на коленях, тот же поворот был в его фигуре. Но у Нельки руки парня вышли покрепче и подлинней, пальцы чуть тоньше, а лица еще не было. И тот сидел на своем троне в каком-то обыкновенном повороте — без напряжения, сидел и все, словно афишу читал. А у Нельки этот человек повернулся так, словно хотел сказать незримому собеседнику что-то резкое и властное. Он напоминал ей на рисунке хирурга Минина, особенно его руки, они были такими же умными и сильными и в то же время какими-то нервными.
А Волков даже не знал, есть ли у него деньги. Это ему нужно было бы идти сейчас вместо Людмилы, но он сидел молча. Да и зачем ему были нужны деньги?
И разговор сначала у них был бессвязный и счастливый. Светлана держала мать под руку, ощущая, какая это энергичная, холеная и тонкая рука.
— Стеша, хочешь, я покажу тебе свою клинику?
Стеша засмеялась:
— Пора домой… Домой, — повторил Поплавский. — Возвращайся! — Он снял фуражку, наушники, затем ларинги.
— Эй, вы! Сколько можно собираться? Через сорок минут слезу.
— А… — поморщился он.
В сущности, аэродромы мало отличаются один от другого. Те же службы, то же размещение. И уж точно одинаковые казармы, общежития, красные уголки. И если появились плакаты с изображенным на них пилотом в гермошлеме на фоне голубого неба, пересеченного инверсионным следом самолета, то можно предполагать, что в каждом полку такие плакаты появятся. Диаграммы, схемы, опознавательные таблицы с кратким описанием летных и технических данных самолетов предполагаемого противника, стенные газеты, классы для занятий по технике и по пилотированию, тренажеры. Словом, нетренированному глазу трудно найти отличия. И только характер местности делал неповторимыми все эти точки, ВПП, КП, НП, ПН… И здесь, на побережье, расположение части, ее строения, ее службы несли на себе отпечаток облика окружающих немереных пространств, — где и горы со скальными обнажениями, со снегом на вершинах, похожих на сказочные сахарные головы, где в каждом распадке — своя, неповторимая растительность, своя тайга. В одном — низкорослый, упрямый, не сохнущий, и не тускнеющий, неожиданно мягкий для здешних осеней и зим стланик, в другом — коричневатые березки, которые издали можно посчитать крепкоствольными, но стоит подойти и взять за ствол, как обнаружишь, что это все кора — одежда на зиму, многослойная, чешуйчатая, прикрывающая сильное, но тонкое и гибкое тело, в третьем — листвяк, коренастый, выдубленный ветром, с кроной, вытянутой ветром же в одном каком-нибудь направлении, и снова скалы, и жесткая трава, и так — до самого океана.
Потом были годы, когда «это» уходило куда-то далеко-далеко и она жила с непонятной тишиной внутри. Но она знала, предчувствовала — «это» еще будет. Так и застарело на ее лице и укоренилось выражение тревожности и радости. Вернее, даже и не самой радости, а ожидания ее. Брови всегда словно были готовы взлететь над серыми глубокими глазами, а губы точно вот-вот приоткроются.
Мысль эта резанула его, и он решительно отказался от нее. Он сказал по СПУ:
