Волков не знал, что полковник пошел с ним не просто, а с целью. У Поплавского было несколько вопросов, которые выкристаллизировались в нем до того, что он, казалось ему, физически ощущает их, и которые он не мог задать никому, а в штабе не задавал их по той простой причине, что для этого нужна была совершенно иная обстановка, не штабная. А вот сейчас, когда они остались одни в ночи и генерал, собранно и легко шагал рядом, он никак не мог заговорить.
Поплавский хотел начать закуривать, но понял, что опоздал, и протянул ей руку. Стеша машинально, не опуская глаз, подала ему свою. И по ее руке полковник догадался, что когда он звонил ей, она стирала. И все, что делала она после его звонка, он представил себе с такой ясностью, точно делал это он сам.
Он долго стоял, касаясь губами ее лица и затаив дыхание от нежности, от волнения, оттого, что вдруг научился видеть просторно и глубоко…
— Смотри.
— Не надо. Ничего не надо. Все равно сейчас уеду опять. Маршал приезжает. Так и скажи: маршал. Пусть ждет.
— Здравствуй, — сказала она первая тихим, почти бесцветным голосом, глядя прямо в его пожилое, но крепкое, словно чеканное лицо. Она себе и представляла его таким.
Волков словно физически почувствовал тяжесть ответственности, которую нес на своих узких плечах маршал и которую, возможно, теперь понесет он.
Климников слушал и волновался, время от времени потирал ладонью влажные от слабости черные волосы на затылке. Когда он был здоров, он, волнуясь, ходил по кабинету, резко останавливаясь, упруго покачивался на носках, то закладывал руки в карманы, то вынимал их и потирал вот так же волосы на затылке.
Увидев Марию Сергеевну, Меньшенин остановился.
К вечеру вместо этих машин сели новые — баш на баш — две восьмерки, только что с завода. Пригнали их заводские испытатели. Ночью были полеты. Барышев видел, как взлетали истребители, неся позади себя синее ревущее пламя. И пламя это гнулось о бетон, когда машины приподнимали носы над взлетно-посадочной полосой.
Тогда Нелька впервые посмотрела на Фотьева иными глазами. Она очень расстроилась и сказала:
Волков даже крякнул негромко.
— Собирайтесь, капитан, сейчас летим.
— Серьезно? Что с ним? — встревожился Жоглов.
— Пожалуй, вы правы.
— Помню…
— Я позвоню вам, — сказал он, зная, что не позвонит никогда.
— А мне, ты думаешь, легко? Ты думаешь, мне легко вот так… Ты самый близкий мне человек. И далекий. И не твоя здесь вина. Да и не моя, Витя. Знаешь, как-то так получилось — я с детства жила красками. Еще понятия о них не имела, а уже жила ими. И все время прятала это от друзей, от матери. Отца не помню. А если бы он и был, и от него бы прятала. Так вышло. Мы всегда стеснялись друг перед другом прямых слов, прямых поступков, стеснялись чувств своих. Те, кто старше — ты вот, твои ровесники — вы миновали это. Вы пришли раньше. И те, что моложе меня, они тоже обошлись иначе. А мы — нет. Вот у меня подружка есть, Ольга. Ты не знаешь ее. А ты посмотри — ей девятнадцать, а она ушла из дома, мать врач и, говорят, хороший хирург. В общем, семья самая благополучная. Она ушла не из протеста какого-то, отца она любит, а из того самого, отчего и у нас с тобой плохо. Плохо ведь, Витя?
А кроме всего прочего он был доволен и собой, и отношением к себе, к своей работе. Здесь, на Востоке, каждое открытие, даже намек на открытие встречались очень по-доброму, и он не заметил сам, как сделался ведущим хирургом. Он полюбил эти места, полюбил могучую реку и тайгу. Привык к уважению и почитанию, которые окружали его.
Удивительно, отчего бывает такое: одно-единственное мгновение, ну два, три, до отказа наполненных действиями, работой, когда сознание смертельной опасности холодным лезвием входит в сердце, вмещает всю жизнь. Потом оглянешься, попытаешься отделить одно движение от другого — и немыслимым покажется, что успел и сообщить на землю (и твой голос изменился), и заставил одну руку «быть твердой» и не потянуть ручку на себя, и удержать другую, чтобы не двинула управления двигателями на взлетный режим в стремлении уйти от опасной теперь земли вверх, в небо.
Он говорил это для Жоглова. Алексей Иванович кивнул головой. Арефьев говорил разъясняюще и по-профессорски ворчливо.
Мария Сергеевна так отчетливо пыталась представить себе лётный городок под просторным северным небом, полковника Поплавского, но видела его таким, каким был ее последний командир дивизии — тот самый, из-за которого она познакомилась с Волковым и с которым действительно в последний раз чувствовала себя так, как должен был себя чувствовать солдат с командиром своим, с настоящим, в котором даже слабость мила. Она несправедлива была к себе, но ей теперь казалось, что никогда всерьез она после этого не испытывала ответственности такой же, как тогда. Мария Сергеевна слушала Стешу и смотрела, смотрела на ее суровое без тени кокетства, без тени тайной мысли лицо и запоминала его.
