— Я думаю, нет нужды полковнику сейчас докладывать обстановку, — сказал Волков. — Все присутствовали на ночных. Ребят ищут: с неба, на суше и на море. Предлагаю товарищам офицерам впредь, до особого распоряжения, действовать согласно полученным ими заданиям. Это все. Вы свободны, товарищи!
Она не стала бы говорить об этом Волкову, даже не улети он на Север, словно приберегла бы что-то для себя. Теперь, когда он уехал, она, стоя посередине гостиной, подумала, что и в ее Волкове есть что-то похожее на Меньшенина. И от этого ей стало как-то особенно хорошо. Она подумала еще, что, когда Волков вернется, она обязательно познакомит его с профессором. И улыбнулась этой своей мысли, представив их себе вместе за одним столом.
— Только сначала выпью.
— Эх и двинул бы я ему, — услышал он яростный голос своего ведомого.
— Скажи матери. Скоро в часть уеду. Вместе поедем. Завтра приду к вам. — Кажется, тогда впервые и услышала голос Курашева и не удивилась ни поступку, ни словам его. Словно так и должно было случиться. Пришла домой и едва ли не с порога сказала матери:
Меньшенин сам смерил ему давление. Вновь перелистал историю болезни, она лежала тут же, на тумбочке. Глаза его на секунду замерли на листочках анализов. Только на секунду, но и этого было достаточно, чтобы Мария Сергеевна поняла: положение Коли грозное.
— Нет, не надо приезжать. Мы его найдем. Ты слышишь, Стеша? Найдем. Я позвоню тебе.
Поплавский тогда вышел из машины и медленно, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, пошел к океану. Зачем-то подобрал камешек.
— Уйду я скоро. Вот переучишь своих, получим новую технику, и уйду, мемуары буду писать. Про тебя напишу. Жизнь в авиации… Нет, не так… Это не меньше двух жизней.
В половине шестого он посмотрел на часы и сказал:
— Я приеду…
«Он сам замечает и не может избежать того, что превращает найденные и увиденные им самим личности, сильные, неповторимые, в представителей, что ли, в категории…»
Сначала они ехали через низину, потом начали подниматься, и теперь показались кусты. Они становились все гуще и гуще, и кое-где уже возвышались деревья, очень ветвистые, с темными стволами. Некоторое время они ехали вдоль склона горы, которой она не видела с шоссе. Пахло сырой хвоей и землей. Порхали какие-то птицы. Она не знала ни птиц, ни названий деревьев, хотя прожила здесь уже более шести лет. И запах леса был для нее незнакомым, чужим. Ей казалось, что пахнет талым снегом. Все это ничем не напоминало ей тот лес, те запахи, тех птиц, которые она знала в центре России.
Лишь напоследок, уже прощаясь, сказала:
— Как Маша, как вы тут? Как девочки? Наталья что?
Что это было? Мария Сергеевна так и не сумела ответить себе ни сейчас, ни потом, когда спустя много времени вспоминала эти свои слезы.
— Сергей Сергеич, дайте мне машину. На десять минут, — вдруг попросила Мария Сергеевна. И тут же обратилась к Курашевой, и в голосе ее зазвучало мягкое, женское: — Прошу вас, поедемте к нам. Вы отдохнете. А потом я провожу вас. Ваш самолет идет в четыре часа.
Алексей Иванович с радостью узнал о приглашении первого секретаря принять участие в отчетно-выборном собрании на «Морском заводе». Когда-то Алексей Иванович был парторгом на этом предприятии. Тогда оно больше походило на разросшиеся судоремонтные мастерские, чем на завод. Теперь даже из центра города можно увидеть громадные корпуса «Морского завода» и его высокие трубы, упиравшиеся в самое небо. Все это произошло совсем недавно, года два-три назад. Как-то исподволь рядом со старыми кирпично-закопченного цвета цехами выросли эти корпуса, почти насквозь стеклянные, здание заводоуправления чуть не с театральным подъездом. Завод словно родился заново, вообще переходил на новую продукцию. Здесь теперь начали собирать настоящие корабли, а не крохотные, похожие на катера «Эрбушки». За несколько лет «Морской» превратился, пожалуй, в самое крупное предприятие области, со своим городком, со своим Дворцом культуры, со своими асфальтовыми дорожками, маршрутами автобусов и трамваев, и уже в городе привыкли к названиям остановок: «Заводская», «Морская», «Стапельная». Но самое главное — завод располагал десятью тысячами рабочих. Именно поэтому на отчетно-выборное собрание коммунистов завода и ездил обычно сам первый секретарь. Он вообще близко занимался делами «Морского», знал там многих рабочих и инженеров, знал их квартирные и иные дела, и об этом в обкоме говорили с некоей шутливостью. Дескать, это слабость первого. А Жоглов, отдалившись от завода, часто с тоской вспоминал свою давнюю работу. Встречаясь со старыми своими сослуживцами, он бодро, но уже явно не обязательно интересовался делами, пытался вспоминать вслух прошлое и потом испытывал неловкость, понимая, что говорил как-то по-любительски.
