— Капитан Барышев, — громко проговорил капитан.
— Ну вот и все, дорогие мои, мне пора. Засиделась. Холст ждет, руки стосковались. И если есть у меня дорогие люди — то это вы и есть.
Выходя к машине, они столкнулись с Натальей.
— Неужели такое можно помнить? Столько лет прошло…
— За что? Этого добра у нас, что грязи.
Говорила она негромко и медленно. Несколько раз ей пришлось уходить: укладывала Ирочку, мирила ребятишек в детской комнате, ходила к Людмиле узнать, как там Сашок — помнила о нем. Мальчишка был в трудном, самом трудном состоянии — оживала приглушаемая всеми средствами боль. Это же была страшнейшая рана. Ольга вспомнила ранорасширитель — ведь работали им, раздвинув ребра, деформировав всю грудную клетку…
— Или мне домой, — добавил он.
Наплакавшаяся, грустная, еще жалеющая себя и обиженная, Наталья услышала, как пришла мать, слышала, как она ужинает и несколько громче, чем было нужно, говорит с Полей — домработницей. Потом все стихло, а спустя несколько минут послышался шум воды. Мария Сергеевна никогда не поднималась наверх, не приняв душа. Наташа знала, что с усталостью, с запахами клиники Мария Сергеевна оставляла в ванной свою дневную жизнь и становилась той, какая была ей понятна и привычна, — милой, немного беспомощной и очень нежной.
— Дай, это сделаю я…
— Может, кофе, Алексей Семенович?
— Честно.
Поплавский не сразу понял, кто этот высокий сутулый капитан с хозяйственной сумкой в руках, он даже хотел сделать начальнику штаба замечание, но тут узнал Курашева.
— Знаешь, чего мне хочется? Смертельно хочется, генерал? Мне хочется увидеть твоих ребят…
В помещение стремительно вошел генерал Волков и за ним Поплавский.
— Если уйдут войска, аэродром останется голым, — поколебавшись, сказал полковник: — До передовой две тысячи метров.
— Подарил кто-то… — Отец и вправду мог забыть, что это сделала Ольга.
— И он ушел? — тихо спросила Ольга.
Она снова посмотрела на офицеров. Что-то знакомое-знакомое, только забытое и очень давнее почудилось ей в лице полковника, но она не вспомнила.
— Нет, — сухо от неловкости и злости на себя сказал Меньшенин. — Коля жив. Я приехал поговорить. Моя фамилия Меньшенин. Профессор Меньшенин. Вы слышали обо мне?
— Вы так считаете?
— Завтра очень серьезная операция. В госпитале. Я пройдусь.
Нелька говорила это уже звеня ключами — они пришли.
Некоторое время они оба молчали, затем полковник, щуря и без того узкие глаза, сказал:
Меньшенин подвинул табуретку и сел.
Пожалуй, единственным на свете человеком, который ничего не знал об Ольгиных делах, кто не задавал ей вопросов, была Ирочка, Людкина дочь. Людмила уставала: работала, училась, стирала дочке белье, готовила ей обед, мечтала купить транзисторный магнитофон, которые только что появились в продаже, потому что до самозабвения любила музыку, любила своего хирурга, который был где-то далеко, и в реальное существование которого Ольга не верила; была суровой, деловой и в то же время суматошной и мягкой. И все это уживалось в одном человеке. И все же она, Людмила, была чрезвычайно цельной натурой, и такою она виделась Ольге, и такую ее Ольга, — она уже сознавала это, — полюбила. Иногда они весь день проводили вместе на работе в клинике, утром вместе ехали туда через весь город в переполненном трамвае, вечером также возвращались вместе, и тоже в переполненном трамвае, и тоже через весь город. И потом весь вечер были вместе. И когда наконец Ольга добиралась до своей постели — ног она под собой не чуяла и засыпала беспробудным, похожим на глубокий обморок сном без сновидений, без мыслей. Но трижды в неделю Людмила уходила на лекции с тем, чтобы вернуться к полуночи последним трамваем. Иногда ей нужно было в библиотеку. И тогда Ольга оставалась с Ирочкой.
Курашевы оба пошли проститься. И там полковник, уже надевая фуражку, снова сказал:
И некрасив он был, и грузен в свои тридцать четыре года, но было в нем что-то такое, мимо чего нельзя было пройти. Колпак он носил, как подводник пилотку. И халат его, безукоризненно-чистый, был подогнан тютелька в тютельку и сидел на нем, как вечерний костюм. И всегда нейлоновая рубашка мягким воротником удобно охватывала его могучую шею. И забывалось, что он грузен и некрасив, забывалось, что у него маленькие, воспаленные от вечных недосыпаний глазки, и после того как Мария Сергеевна разглядела подлинную красоту в совершенно ужасном Меньшенине, она и в Прутко увидела ее. И была права. Прежняя неприязнь к этому человеку за его лихость, за его самонадеянность, за ту мужскую легендарность, которая коснулась и ее ушей и которая делала трудным для нее всякое общение с ним, вдруг исчезла.
В три часа ночи он был у себя и с порога блиндажа, где размещался его штаб, увидел пехотного майора. Тот встал, пригибая голову в каске, и доложил, что группа прикрытия под его командованием занимает оборону полукругом. И поскольку нет больше и не будет наших войск на флангах, попросил взять на себя оборону с тыла аэродрома и флангов.
