— Слушай, а не делаем ли мы ошибки, требуя от них выполнения сугубо сегодняшних задач? Сейчас у меня досуг огромный, я «Литературку» начал почитывать. Оказалось, у них не легче, чем у нас. Тут вот однажды я мысль одну вычитал: «Искусство — оружие неизмеримой силы, оно встречает человека у порога и провожает его в небытие». Пока, мол, жив человек — искусство с ним. От него ведь зависит и то, каким будет следующее поколение. Вот ведь как, Жоглов. Нам, многим, да и мне в том числе, казалось, легкая работа у тебя — ни плана, ни хозрасчета. Так, мелкие неурядицы. А коль что у кого не вышло, две причины видели: или таланту мало, или мировоззрение не то. Причины эти я и сейчас признаю, они вроде очерчивают — верхняя и нижняя точки. А между ними, Жоглов? Сколько между ними еще причин. Да и недостатки под причины и названия подводить — как это, без учета всех решительно обстоятельств. Я над работами Ильича о литературе и искусстве здесь думал. Какие мысли, а?! В этом деле одним знанием «Эстетики» Чернышевского да постановлений соответствующих не обойдешься. Надо что-то очень крепко от себя приложить. А ответственность?! Ты понимаешь, Жоглов, какая тут на нас ответственность?! А главное, чтобы легкости не было — хоп — и решили, и вали, парень… Я вот сам себя спросил — смог бы я на твоем месте быть? Нет, не смог бы. Ну что я знаю? Шолохова? Толстого? Достоевского? — не так, чтобы очень. Достоевский у меня раздражение вызывает. А из художников? Ну Репина, Налбандяна, Жукова еще и Васильева, Левитана, разумеется… и все ведь. Эх, следовало бы всем нам в обязательном порядке техминимум по искусству сдать, что ли, и время от времени семинарствовать.
Марии Сергеевне был слышен его голос, звучный, бодрый. Он заговорил сразу, Поля не успела еще ничего сказать.
— Давно хотела спросить тебя, — ответила Стеша, протянув руку и пальцами коснувшись складки возле его губ, — о чем ты думаешь, когда летишь и когда опасно лететь? Не после, когда сядешь, а там, высоко в небе…
— О ком же?
— Зачем так много? — с иронией сказала Аня. — Редкий случай?..
Дальше, за танками, стояли новые артиллерийские системы. Таких Волков прежде не видел, хотя слышал о том, что армия получает новое вооружение. Глядя на эти механизмы, он подумал, что старым российским словом «пушка» их уже не назовешь.
— Ты видел Стешу? Стешу Курашеву… Ну ту женщину… Жену летчика?
— Этому нет конца!.. Костя, этому же нет конца. Какая ночь!
Ольга усмехнулась. И вдруг что-то в ее облике изменилось — она словно обмякла. Она сказала неожиданно тихо и убежденно:
Она принесла чай. Он принялся пить его вприкуску. И маленькая чашка совсем терялась в его огромных руках, точно пил он из пригоршни. Она улыбнулась. И он сказал:
Самый хороший летчик тот, у кого никогда ничего не случается. Ничего не случалось и у Барышева. Бывало, отказывали приборы в горизонтальном дневном полете, но тогда с высоты десяти тысяч метров он видел аэродром. Было так, что во время пробега отказали тормоза, и он катился до конца полосы. И он считал себя надежным летчиком. А сейчас он неожиданно для самого себя понял: чем бы ни грозила ему посадка, он должен сесть — не уйти в зону и бросить машину, а сесть. И он сказал второму летчику:
И Меньшенин вспомнил, как однажды двое рослых механиков — они были в замасленных до блеска меховых куртках и теплых унтах — подошли к нему. А было морозно, и пар стоял от дыхания, и заиндевели у парней брови и краешки поднятых воротников, и трудно было определить их возраст по огрубевшим на долгом морозе лицам. Свирепое пронзительное небо и воздух искрились снежной пылью, поднятой только что взлетевшим самолетом.
— Подумайте, профессор, встаньте… — Она усмехнулась, помедлила и поправилась: — Вернее, лягте на мое место. Подумайте, разве мне возможно быть спокойной? Ведь мне двадцать лет. Я еще ничего не испытала. А вы, вы все испытали.
— Отвезти вас в гостиницу?
— Я не боюсь. Я жду…
— Своего ждешь, моря́чка? Мы одни притопали. Там шторм. Сегодня не жди. Штормуют ро́голи.
— Я договорюсь — возьмешь санитарную машину.
Дверь в мастерскую Зимина была закрыта, и Алексей Иванович постучал.
— Подойдем? — предложил Барышев.
— Милая моя… Доченька… Олюшка… Что случилось?! Что случилось, доченька… — заговорила срывающимся голосом Мария Сергеевна, пытаясь повернуть дочку к себе, отнять от ее мокрого лица руки, пытаясь увидеть ее глаза. Но она смогла только повернуть Ольгу к себе. И, разрываясь от нежности, от жалости, от невозможности помочь, Мария Сергеевна, обняв Ольгу, чувствуя под руками ее узкую спину, заплакала сама.
— Ничего, командир, осталось немного… — сказал Барышев.
Истребителей встречали молча, и обычные после возвращения с маршрута вопросы о том, как действовали приборы, матчасть, есть ли замечания, звучали глухо, словно воздух, чистый и холодный, отсырел. Чаркесс вылезал как-то неуклюже, зацепился носком ботинка, чуть не упал, но все это он проделал молча, и лица его не было видно, хотя он снял гермошлем сразу же, как самолет остановился.
А скоро показался и аэродром.
