— А что бы ты успел сделать? — ответил Артемьев и тихо добавил: — Да и узнал-то я минут за десять до того, как ехать тебя встречать…
— Узнаю, — ответил он.
Говорил он отрывисто, громко. За все время ничто не шелохнуло тяжелую большую руку. Он лишь толстым полусогнутым пальцем ткнул в картину и тут же опустил руку на то место, где она была до этого, — на костыль. В сущности, он ничего и не сказал. Тут, мол, этого не хватает, здесь цвет поприжать надо. Ни о композиции, ни о форме, ни о живописи ее. Но он сказал так много, точно определил всю Нелькину жизнь до этого и на многие годы вперед. Когда эта картина родилась в ее сознании, она просто видела этих людей, чуяла в них что-то неповторимое и закономерное в одно и то же время для многих, для себя в том числе, и старалась сделать так, чтобы то, что выходило из-под ее рук, хоть немного соответствовало ее замыслу — тому, что стояло перед ее мысленным взором. Она смогла бы написать эту картину даже с закрытыми глазами. А старик подвел какую-то очень широкую базу. И как только он замолчал, она с ужасом оглянулась назад: писала, не думая так широко. А надо было думать. Надо было думать от самого первого мазка, даже раньше. Надо было думать у самых истоков.
— Ну пусть, — сказал он после паузы, во время которой уже не думал о рентгенологе.
— Случилось. Знаешь, Витька, час назад я закончила ее…
Алексей Иванович, работавший секретарем парткома на заводе «Морском», близко знавший рабочий народ, недавно был выдвинут на работу в аппарат обкома партии. И как раз в круг новых его обязанностей входило руководство творческими организациями. Забот на него теперь — сложных и трудных — свалилась масса; об этом он и думал сейчас, идя к самолету.
— Ты знаешь, зачем он приходил? — спросила Стеша, едва за полковником закрылась дверь.
— Смотрим, сынок, — в тон ему ответил Меньшенин.
Они молчали некоторое время, и было слышно, как потрескивает его сигарета.
— Я думала, что вы не придете. — В ее голосе слышались слезы.
— Так.
— Я и тебе бы советовала заняться работой. Это твой самый важный курс. Там закончишь, нет ли, еще неизвестно. А после третьего курса люди в анкетах уже пишут — «незаконченное высшее». После третьего твоего курса я уже не стану тебе выговаривать. Живи как хочешь. А пока ты, Светлана, должна помнить, что ты не имеешь права бросить тень на имя, которое носишь. Видишь — вот я. Я вполне могу взять и завести дачу, а на даче деревца вишни да грядку клубники. Читать Мицкевича да качаться в гамаке. А я вот работаю. Таков уж наш удел. Ты должна это помнить.
Однажды он засиделся в штабе поздно. Вдруг позвонила она и сказала капризным и в то же время решительным тоном:
Радиальный луч ходил по экрану, поджигая облака и стену снега где-то еще севернее, чем предполагалась встреча, и две точки наших истребителей. И потом с каждым оборотом луча стало все отчетливее видно, что одна точка — та, что стала падать к югу, — машина Смирнова, а та, что шла выше и выше по экрану, — Курашев. Теперь он шел один. Вернее, их было двое — капитан Курашев и его оператор в задней кабине — Рыбочкин. Но Поплавский видел своим внутренним взором одного — сидящего впереди. Он видел ночь за прозрачным колпаком истребителя и, словно сам был сейчас там, чувствовал, как эта ночь, промозглая, не пронизанная ни одним лучом света, смыкалась где-то у горла, и казалось, что это не ларинги обнимают шею, а темнота.
— Я тебе сейчас объясню.
— Нет, Петр Семеныч, нельзя.
— Да откуда ты знаешь? Даже номера не видно.
Мария Сергеевна улыбнулась ему виновато и немного застенчиво. И Прутко, готовый к иной реакции и любящий пикировку, в которой выходил всегда победителем, неожиданно смутился.
Наталье хотелось сгладить чем-нибудь свою резкость, но она глянула только на Стешу и круто, так, что ее волосы описали круг у лица, повернулась и ушла.
Он пошел в ординаторскую, с радостью предвкушая, что сейчас увидит своих — он так мысленно и произнес «своих» — Марию, Скворцова, Анастаса. «Это надо же такое совпадение: Анастас — анестезиолог».
Потом Мария Сергеевна отыскала Наталью. Та была наверху, лежала на тахте лицом вверх, не зажигая света.
Минин повернулся к плакату, показал указкой:
На сожженном, ровном, как стол, потрескавшемся от жары плато, где торчали редкие ломкие былинки, выстроились сверкающие свежей весенней зеленью танки, новые, необычные для глаза машины с длинными стволами пушек, с плоскими, словно растекшимися под собственной тяжестью башнями.
Потом, когда появились в ординаторской хирурги, она поняла — «кончилось». И только подождав еще несколько минут, пошла в операционную. Сашок дышал уже сам. Санитарки прикатили тележку с нагретой постелью — в реанимационной Сашка́ так и перенесут в этой теплой постели на высоченную жутковатую от всех своих винтов, ручек, сочленений и подъемников функциональную кровать.
