Мария Сергеевна, положив ему ладонь на грудь возле горла, не улыбаясь, разглядывала его и не думала ни о чем, кроме того, что видела в нем. Молодым он не был таким красивым и понятным ей, как ей сейчас казалось. Все в нем тогда было для нее словно подаренным на елке. Теперь она знала все морщинки на его тяжелом лице, знала, о чем он думает, и знала, что бывает с его лицом, когда он думает.
Курашеву казалось, что Поплавский прекрасно понимает, что происходит с ним. И от этого ему было еще тяжелее.
Уснула она сразу. Было, наверно, часа три ночи.
— Я должна сейчас идти.
— Я согласна, не девичье это дело. И это, конечно, безобразие. Но если уж едут все, я не вижу необходимости, чтобы Наташа оставалась в городе…
— Отец. Возьми меня с собой? А? Ты можешь взять меня с собой?
— Так наши ребята говорят…
— Он бывал здесь? — осевшим от внезапного волнения голосом спросил Жоглов.
Потом в последний раз вспыхнул шум — грохот мольбертов, стук стульев и табуреток, и вдруг все сразу стихло, словно по команде. Последнее слово осталось за «натурой», «натура» с высоты сказала: «То-то. Поняли…»
Посередине комнаты, у стола, вытянув больную ногу и откинувшись на спинку стула, сидел полковник Поплавский. Он был в форме, с Золотой Звездой над орденскими планками, и фуражка его лежала на углу стола.
— У меня с собой два фильма. Я снял две операции. Я думаю показать их. Цветные оба.
— Ты не спишь? — спросила она и не стала ждать его ответа.
— Так.
А еще через четыре часа Курашев шел по своему аэродрому домой.
И эту фразу он произнес так же спокойно и устало, как и все, что говорил прежде. Вдруг он повернулся — грузно и неловко:
— Ты очень выросла, — сказал он тихо.
Со дня последней операции прошло более семи дней. Они потеряли только одного больного. Умерла Киле.
Но этого он сказать не мог. Комок в горле не дал, неясно откуда идущие обида и злость.
Сдерживаясь, чтобы не сорвалось резкое слово, Жоглов четко, как еще никогда не говорил со Слободенянский, да, пожалуй, еще ни с кем, сказал:
Это наконец разлепил скипевшиеся губы второй летчик в задней кабине. К истребителю ринулись автомобили от СКП, неся перед собой пучки света. Они шли наискосок — через взлетно-посадочную полосу, и Барышев знал: это командиры, санитарная линейка, пожарка…
— Товарищи офицеры… — начал было замполит и шагнул к полковнику, но Поплавский, не отводя взгляда от лица Чаркесса, сделал неторопливое движение рукой. И замполит замер, пальцами касаясь козырька.
— Ну разве можно так, Оленька? — мягко, с грустью сказала Мария Сергеевна. — Вот и отец улетел, а ты не простилась с ним.
— Завод — это, брат, штука! Самое сердце… Я много думал, товарищ Штоков. Все вспоминал вашу картину. Рабочий класс… Если мы не для них — для чего же мы тогда?! А? Это вы здорово делали — о рабочих создавали свое полотно. Трудный вы народ — художники…
А тот вдруг, усмехнувшись, сказал:
— Выходной нынче, миленький, и Женьку не пустим.
— Благодарю всех. — Выходя из операционной, он содрал с рук перчатки и сдвинул маску под подбородок. Старшая сестра проводила его взглядом и, улучив мгновение, словно за каким-то делом, подошла к выходу и стремительно подняла одну из перчаток. Мария Сергеевна грустно усмехнулась про себя: будь она помоложе — она сделала бы так же. И эта усталость, и чувство пережитой опасности, и сознание того, что она делала, может быть, впервые в жизни самое настоящее, делала, забыв себя, до полного самоотречения, — наполнило ее до краев.
— Угостите?
Ей показалось: Рита видит такое, чего она и сама еще не сознавала.
По-прежнему чужие машины, словно тяжелые капли по стеклу, скатывались сверху и где то южнее аэродрома Поплавского исчезали из поля зрения операторов, растворяясь в немереных пространствах над океаном. Установился удивительный ритм работы и жизни — напряженный и спокойный в одно и то же время.
— Сделать. Что-нибудь… Мне говорить нужно.
Только у порога ординаторской ее осенило — маршал… Она теперь твердо была уверена — это приехал маршал.
Все, что бабушка говорила, было правильным. Действительно, как можно верить в таких вещах на слово. Но что-то в тоне бабушки, во всем ее облике, в том, как она выговаривала слова, на этот раз насторожило Светлану. Она не знала что, но ей стало чуть-чуть не по себе.
Подполковник, беседуя с майором, думал о предстоящем разговоре с Поплавским. И уже сейчас он испытывал неловкость оттого, что будет обязан говорить ему неприятные вещи. ЧП не могло быть случайным. В точно отрегулированном организме военного подразделения ЧП — всегда результат чьей-то недоработки. В этом у подполковника сомнений не было. И он считал себя обязанным выяснить, какой это именно участок. Поплавского, как полагал еще вчера подполковник, ожидали неприятные последствия. А после гибели истребителя, судьба пилотов которого пока не известна, положение Поплавского еще более осложнилось.
