Она помолчала и вдруг обернулась. Перед ней плыли два огромных синих, переполненных нежностью и болью глаза.
— Не знаю. Может, у военных, в окружном госпитале.
Он жил эти трое суток молча, ни разу не разомкнув рта, ел, когда чувствовал, что хочет есть, пил, когда испытывал жажду, — вода была во флягах убитых солдат, и еду — сухари и консервы — тоже находил здесь в вещмешках и на земле: немцы перетрясли их имущество. И он спал в пулеметном окопе, где уже не было пулемета и пулеметчиков, даже мертвых, а остались только пустые пулеметные ленты да гильзы. Перед линией обороны, которую занимала рота до своей гибели, маячили два немецких танка, черных и неживых, с открытыми люками, с коробчатыми башнями, развернутыми почему-то в разные стороны. Но пока он хоронил своих, пока не прошли трое суток, Алексей Иванович не думал ни о немцах, ни об их сгоревших танках: сам не знал почему. И вдруг он понял, что теперь пора увидеть и эти танки. Он пошел к ним. Танки были мертвы. Они сгорели. Все внутри у них и снаружи выгорело, обгорело и заскорузло. И веяло от них уже остывающей вонью сгоревших металла, резины и взрывчатки и еще чем-то таким, о чем не хотелось думать.
— Хорошо, я сейчас приду. Ты подожди меня. А то я только дом знаю.
— У нас есть широкий, но не длинный халат? — спросила она бабу Веру в приемном.
— Что ты? — спросила она.
— Что — гонорар получил? — сказала она, кивая головой и садясь напротив.
Володя появился на пороге. Доложил с непроницаемым лицом, глядя прямо перед собой. А у Натальи все похолодело внутри.
— Здравствуйте, профессор, — с теплым укором ответила она. — Действительно, я сегодня дежурю. Достался вот ботталов проток. Девочка из отдаленного леспромхоза, случай запущенный…
— Я и сама не знаю. Один человек — я забыла кто, а может, и не знала точно никогда — сказал, что в художнике все, что он создает за свою жизнь, заложено с детства. Вот ты меня спрашиваешь, а я и сама теперь не знаю, когда я это увидела. У меня такое ощущение, словно еще с той поры, как себя помню, мерещилась мне и эта штука. — Она едва заметно указала на холст. — И глаза эти, и руки. А потом жила, жила, училась, встречала таких вот людей и здесь, в городе. Даже в тебе есть что-то. Ну такое… Вот ты смотришь на меня, на картину смотрела… И я подумала — без такой веры мы, наверное, очень бы сухо жили…
— Я тебя понимаю. Но зачем тебе? У тебя же отличные ребята. Время, когда «впереди командир на лихом коне», прошло, дорогой…
— Хорошо, майор.
Водитель только однажды с маленькой иронией сказал им:
Выйдя из машины, он поймал на себе взгляд Анатолия Ивановича — грустный, сочувствующий и изучающий одновременно. Их отношения сложились так, что в служебных делах такого не происходило: если бы у Артемьева возникла бы какая-то тревога из-за дел в армии, если бы он знал что-нибудь такое, чего не знал еще Волков, то он давно бы уже сказал, а если бы не имел такой возможности, то все же дал бы понять, что у него на душе. А здесь он молчал и смотрел вслед ладной еще фигуре генерал-лейтенанта. И Волков подумал: переживал здесь старик за него, соскучился. У него потеплело на душе.
Сначала обнялись. Они обе — одного роста. Светлана уткнулась носом, губами, всем лицом в шею матери — родное все! И только чуть-чуть звучал молодой запах юга — яблок и солнца от маминой кожи, от волос.
Так уж было у Волковых заведено — женщины встречали самого Волкова на аэродроме, на какое бы время — большое иль краткое — он ни улетал.
— Неужели у вас еще и машина?! — сказал Барышев.
— Это еще зачем? — тревожась, спросил Волков.
— Нет, — ответил он, — ты у меня в гостях.
И когда все собрались выпить, маршал теплыми какими-то глазами глянул на солдата сбоку и сказал:
Меньшенин шутил, смеялся, говорил какие-то слова врачам, благоговейно внимавшим ему и стеснявшимся всей его свиты, вдруг расставившей всех присутствующих по ступенькам. Если еще вчера он, оставаясь профессором и замечательным хирургом, был их же поля ягодой, то теперь люди, пришедшие с ним, отдаляли его от них.
— Домой…
— Ты знаешь, Стешка, — сказал Курашев. — Это смешно, но я видел тебя только девочкой. Я не видел тебя целую жизнь…
Генерал заметил одинокую фигуру офицера. Он один не вошел вместе со всеми в самолет. И по всему было видно, ждал, когда генерал освободится. Генерал повернулся к нему. Капитан шагнул вперед.
— Мы найдем его… Скоро, — сказал Поплавский.
Сережка ходил по этим местам степенно, как хозяин. И он все рассказывал матери — какую рыбу поймал с дедом в прошлое воскресенье и как нес ее в банке с водой, и как завидовали ему мальчишки. Он знал, что здесь живет большой, ростом с Васькиного Шарика, бобер, и дружит этот бобер с другим бобром на той стороне, в заливчике, потому что их видели вместе и скоро у них будут, наверное, детеныши. И дед говорит, что можно пригласить бобрят на зиму в дом, а потом отпустить их в реку. Только, наверно, они уже не уйдут: привыкнут к деду и Сережке. Ну, тогда они летом станут купаться вместе.
— Пойду, — сказала Ольга твердо. — Только поправляйся.
