Но Волков не оглянулся и ничем не показал, что он не спит.
Низенький, плечистый, с крыльями, растущими из середины фюзеляжа, с прозрачным пузырьком крохотной кабины стрелка в хвосте, шелестя словно игрушечными турбинами, самолет пошел ввысь, и следом за ним, подныривая в возмущенном потоке воздуха, пронеслась темно-зеленая мишень — одно сплошное крыло с клиновидным стабилизатором. И когда они, уже оторвавшиеся от бетона, но еще на фоне дальних снегов, проходили мимо, был виден трос, их соединяющий.
Потом он проснулся уже окончательно. Было раннее утро. Он встал, налил себе из графина воды в тонкий стакан и выпил ее холодную, отдающую глубинным льдом и чистотой. Он думал, как быть: не мог он более здесь находиться и не хотел ни с кем говорить о том, чтобы разрешили уйти. Потом он надел пижаму и тихо вышел в коридор. На диване в конце коридора спала нянечка. Его палата была угловой. Он, не спуская глаз с дивана, пошел вдоль стены. Сначала была дверь в лабораторию, еще какая-то застекленная дверь, а потом лестница.
— Видели, капитан? Тот самый…
Время от времени в поле зрения за серым, почти осязаемым, как редкое полотно, туманом возникали неясные, чем-то шелестящие и звякающие инструментами фигуры в белом.
— Ты понимаешь, Саша? Ты понимаешь меня?
— Итак, их уже трое, — тихо проговорил Волков.
Поплавский и генерал Волков видели на табло, как «А-3-Д» шел вдоль нашей границы. Станции засекли работу его локационных лабораторий. И теперь работали с нашей стороны лишь те станции, которые не были секретны. Пока этого было достаточно.
— Ольга…
— Я этого не говорила, мама!
— Мало поспала, голубушка? Может, не пойдешь? Аль опоздай? Я позвоню, скажу, мол, приболела Ольга наша.
— Я вряд ли буду иметь честь ассистировать вам. Дела, знаете. И несколько больных уже подготовлены к операциям. Не обессудьте. И от моих коллег заранее примите благодарность.
И вдруг Волков отчетливо и холодно, как бывало с ним в полете, понял, что произошло у него дома. Словно со стороны увидел на мгновенье всю свою жизнь, жизнь своих детей. И эту женщину. Он глядел в ее лицо, освещенное мягким светом торшера, и не узнавал. Да и не хотелось ему узнавать, он искал то, чего прежде не видел и не знал.
— Дежуришь? — хрипло спросил он.
— Самое что ни на есть. Не извольте беспокоиться.
Халат оказался ему длинноватым, как она и предполагала. Но Меньшенин оглядел себя и усмехнулся, точно сказал: «А, черт с ним, с халатом!»
— Только вот разбавлять нельзя — больницей будет пахнуть…
— Встань.
— Может быть, поздороваешься и со мной, Светлана?
— Нет, сама ты ничего не скажешь. Мала еще, голубушка. Спрашивай у отца.
— Что же мне с тобой теперь делать? Жениться я не могу на тебе. Жена у меня есть. И сынок у меня маленький.
Невысокий, но крепкий и подвижный, с суровыми, резкими чертами лица, он поднимался по лестнице в мастерскую Валеева. Но его уже увидели, услышали о том, что он приехал. Идти надо было на четвертый этаж. Он шел и здоровался, читал объявления и снова пожимал руки. И когда он наконец взобрался на самый верх, Валеев уже ждал его.
— Миша… — задыхаясь, словно вынырнув из глубины, где долго была, прошептала Мария Сергеевна, — ты ничего не знаешь… Миша, милый… Ну подожди…
Светлана пила кофе, разговаривала с бабушкой, потом убирала со стола и мыла посуду, и она не знала, что от того мгновения, когда позвонит Барышев, ее отделяют считанные минуты. Но тревога в ней нарастала. Бабушка ушла к себе в комнату и принялась работать. А Светлана все больше нервничала. Бабушка позвала ее.
— Я не ошибался, — глухо и зло, не оборачиваясь, ответил Зимин.
Потом, когда началась операция, Ольга сразу узнала руки матери. Они проворно убирали кровь, четко накладывали лигатуру — раз-раз, и узелок, и кончики подхвачены уже другой парой рук — кругленьких, короткопалых, и пальцы рук Марии Сергеевны были так подобраны, так согласованы и тем самым красивы, что Ольга невольно залюбовалась ими. Но оператор шел дальше, рана становилась больше, и спина его все чаще закрывала операционное поле. Потом хирург что-то показывал своим ассистентам, и на мгновение камера схватила лицо Марии Сергеевны в маске. Только глаза — внимательные, большие и темные — такими Ольга никогда их не видела. То, что в материнских глазах относилось к ней, к Ольге, было совсем другим, точно это смотрел другой человек. «Значит, я никогда ее и не видела, — подумала Ольга. — Наверно, и отца я не видела еще».
Поплавский встретил очередной вал и бросил камешек. Он канул, булькнув, и даже не дал кругов.
Меньшенин понял. Он усмехнулся и сказал:
— А новенький, ну, капитан этот — летает…
Техники занимали в столовой ее правую половину, а в левой — ели пилоты, летно-подъемный состав. Вперемежку с полковниками тут сидели капитаны, старлеи и лейтенанты, и все такие же, как техники, темнолицые.
— Хорошо. Я только скажу старшей…
Они не обмолвились и словом о том ночном разговоре, но между ними возникло незаметное еще взаимопонимание. И если Курашев летал, Барышев все время помнил, что Курашева рядом нет.
По голосу Ольга поняла: Людмила улыбается.
