Внизу у самого края индикатора высветило микроскопическую точку цели. На КП все заговорили, задвигались, размеренно зазвучали голоса офицеров и солдат, выговаривающих цифры целеуказания.
— С рассветом Илы — сюда. Прикройте их всеми средствами. И — сюда.
Здороваясь с Марией Сергеевной, спросил:
Это маршал произнес с веселой, грубоватой злостью. Но тут же, помолчав, добавил:
Остановила мотоцикл.
Такого халата не было — все в отделении были высокими и худыми, словно на факультете физвоспитания. Был, правда, накрахмаленный халат Арефьева. Он висел на отдельной вешалке. Но он с трудом, наверное, налез бы на могучие плечи Меньшенина, да и длинен он окажется для него — невысокого и кряжистого. Но лучшего они не нашли.
— Повторяю. Авторское повторение. — Говоря это, Валеев приблизился к полотну и откинул занавес — Заказ есть, и сам решил кое-что улучшить.
Тяжелые машины садились, внезапно подкравшись, и взлетали, сотрясая все вокруг мощью своих турбин на форсаже.
— Да, моя фамилия Барышев.
Поплавскому пришло на ум сравнение: сегодняшний перехват напоминает то, что делали на войне, — таран. С той разницей, что на таран никто не мог отдать приказа и не отдавал, а Курашеву отдал приказ он — и еще, что при таране мог быть иной выход — с тем, кого ты упустил в небе, можно было встретиться и завтра, и, может быть, даже еще и сегодня, слетав домой, заправясь, вооружась и снова поднявшись вверх — «на работу», а у Курашева нет такой возможности. Вернее, эта возможность может возникнуть, — Поплавский поглядел на часы, — еще в течение двух-трех минут.
Он быстро перебил ее:
Закидывая голову, сильный, загорелый, Волков громко засмеялся, показывая крепкие белые зубы. Профессор улыбался. Видимо, и ему нравился Волков. Да, тогда Мария Сергеевна не обиделась.
Высокий, краснея, перебил:
Вездеход остановился перед воротами. Еще снизу генерал громко позвал:
— Ладно, — сказала Нелька.
Мария Сергеевна помедлила еще. И вдруг сказала:
Потом они двинулись к машинам, и Арефьев по пути, медленно шагая рядом с Меньшениным, спрашивал его, как летелось, сколько часов занял полет, видел ли Игнат Михайлович город сверху, когда подлетали; сказал, что сам, хотя и давний туземец, любит эти последние минуты перед приземлением и что, возвращаясь из поездок в Москву, всегда выбирает самолет, который приходит сюда в светлое время суток, чтобы посмотреть город с высоты, а особенно пойму реки — все эти сотни, тысячи проток, озер, ручейков, заливов, оставленных большой водой.
Ребята помолчали, переступили с ноги на ногу — снег проскрипел.
— А где Ольга? — спросил Волков.
— Товарищ генерал-лейтенант…
— Валяйте. Последний раз.
Они помолчали.
— Далеко, видимо, идем, парень.
— На днях начнется отбор произведений на зональную выставку.
И они вышли на крыльцо и долго молча курили, глядя в вечереющее небо и на снег.
Вслух она сказала:
Сорок километров — путь не близкий даже для «Волги». А Наталье казалось, что этому асфальту, летящему навстречу свету фар, вообще не будет конца. Что такое, в сущности, сорок километров? Чепуха. Если сложить все, что Наташка проехала сегодня, и то получится целый путь: от дома до школы утром, на машине потом до колхоза, а потом еще целый час — в кузове грузовика с ребятами на дальнее поле «на капусту» вокруг всех полей, и песни были под гитару, и ветер. И вилась впереди узкая и мягкая проселочная дорога, укатанная колхозными машинами. Потом был обратный путь и долгая маета в автобусе, когда вернулась и узнала, что отец прилетел, что он с мамой и гостем на даче уже. Все это составило бы километров двести. Но сейчас, когда напряженная, натянутая как струна, гордая, полная тревоги и ожидания, растерянная от того, что открылось ей, она сидела рядом с сержантом, эти сорок километров показались ей нескончаемым путем, за которым все станет ясно и хорошо.
Высокий, молодцеватый, загорелый дочерна генерал-майор давал пояснения руководителю и членам комиссии. Повинуясь движению его руки, от короткой, но монолитной шеренги экипажа очередного танка отделялся командир — шаг вперед, рука резко вверх к черному шлему — и снова вниз.
Генерал вошел, простукав каблуками по бетонному полу КП. Лицо его было обращено к Поплавскому.
— Ты думаешь, я прилетел, чтобы только проверить ВВС округа, потолковать про «А-3-Д» и вручить майору орден?
— Ах, мама, оставь. Ты же со мной сейчас не как с дочерью. Так дай же и мне однажды сказать…
Она села, облокотясь рукой на Ольгин столик у окна. У нее была почти девичья рука. Тонкие красивые пальцы. И копна волос, и брови, и краешки ресниц светились от настольной лампы.
— Сейчас иду, — почему-то торопливо отозвалась она.
— Знаете, — сказал он, грузно садясь в кресло, единственное здесь. — Одиноко все же в чужом городе. И грустно. Особенно по ночам.
— А ты, — спросила она негромко, — а ты считаешь, что я должна бояться отца? Чего же в нем я должна бояться?
