— Мария Сергеевна, — сказал Меньшенин, разглядывая ее милое для него и отчего-то родное лицо, — операционный журнал, пожалуйста, я буду у Скворцова.
Танки двинулись. Дрогнула и словно присела под ними земля, и они, взревев многооборотными моторами, пошли, разворачиваясь в строй для атаки рубежей, известных только экипажам.
Метрах в десяти от воды она остановилась: здесь было кострище и возле него лежала коряга. А река была широкая и шумела. Маленькие буруны кипели подле ее ног. Дно, видимо, полого уходило вниз. Время от времени обнажались макушки камней. В противоположный берег вода била сильнее, и то тут, то там крутой берег был подмыт, и в его зеленом покрове обнажалась темная земля, а некоторые деревья и кусты росли будто из воды.
Она знала, что потом, после того, что сейчас произойдет, он встанет. И, большой, сильный, будет бодро ходить по комнате, закурит, и ей опять не будет места в его жизни. А если будет, то где-то на самом краю.
…Истребители, возвращаясь, прошли Дальний привод. Теперь Поплавский мог считать, что он уже дома.
Светлана спрыгнула с подоконника и легла в постель. И опять представила себе, как идет по утренней Москве капитан Барышев.
— О чем, Михаил Осипович?
Тем временем узкая, похожая на тропинку аллея перешла в спуск к реке. Солдаты по чьему-то распоряжению, еще до Волкова, может быть, значительно прежде — при каком-то дальнем предшественнике его, которого он и не знал, — вырубили в скалистом склоне широкие прочные ступени, благо камень здесь сразу же под земляным покровом, и устроили поручни, совсем как на корабле.
— Чего там отпрашиваться, тут рядом.
Они еще долго говорили о делах. И маршал сказал:
Этого не думали и не могли думать люди на базовом аэродроме, но и у них на душе было что-то похожее. Все, как один, пилоты примеряли к себе этот полет: «А я бы? А я бы смог?»
Отец чуть пошевеливал вожжами, и кони шли и шли размашистой, но ровной иноходью. И бег их по утреннику доставлял им удовольствие.
Мария Сергеевна нечаянно встретилась взглядом с черными сияющими и удивленными глазами сестры.
А Ольга усадила его на диванчик, пододвинула к нему почти вплотную стол.
Нелька здесь и уснула. Это продолжалось недолго. Может быть, час. Скорее даже меньше — минут сорок. На холст она не смотрела. Она накинула на него полотно, умылась сама, вычистила палитру, вымыла кисти. Вспомнила, что у Витьки нынче собрание и придет он не скоро.
И с первым штрихом Нелька поняла: вот и началась ее вещь, а может, и большее, чем одна вещь.
Отсюда, с двенадцати тысяч метров, океан хорошо просматривался. Солнце было почти над спиной машины. Совершенно безоблачное небо, по-осеннему усталое, щедро накрывало невероятно громадную массу воды внизу. И было такое впечатление, точно маленькая брюхатенькая машина неподвижно повисла на ниточках двух своих крошечных двигателей посередине гигантской чаши. Внизу рябил, местами отсвечивая солнцем, темнел пятнами темно-синих глубин океан. Сколько бы ни летал Волков, на какую бы высоту ему ни приходилось забираться — он не переставал удивляться тому, что над морем, над громадными водными пространствами воздух настолько прозрачен, что если нет облаков, то видно даже волны, а на островах — каждый бугорочек, хоть и уменьшившийся до точки.
Потом Ольга сказала:
— Вот я скоро закончу институт, начну работать. Минин меня возьмет, наверно. Я чувствую: он ко мне хорошо относится, — заговорила Людмила. — Буду я работать, а ты, милочка, учиться станешь… Обязательно — учиться.
Потом ее позвал к себе Минин. Он всегда разговаривал с младшим медперсоналом сидя. Да, пожалуй, со всеми, только больных выслушивал стоя. И сейчас он сидел, перебирая короткими пальцами карандаш. И колпак он носил не так, как все. У всех в манере носить колпак было общее — тщательность. Минин же надевал его строго, но так, как наделось. И всегда колпак не шел ему. То возвышался, как у Олега Попова, то был похож на солдатскую пилотку, только надетую поперек. И от этого и сам, маленький и затянутый внутренне, он казался еще меньше и еще неприступней. И его боялись все. А Ольга не боялась, волнение и нежность охватывали ее, когда он говорил с ней или просил что-нибудь сделать, глядя на нее непонятного цвета глазами в рыжих редких ресницах.
— Отпустите.
Жоглов и пошел с ним следом за всеми.
Разговаривать с Ирочкой было выше Ольгиных сил. Она разволновалась и с трудом сдержала слезы.
Только тут Меньшенин подумал, что его могли принять и за недоброжелателя. И он усмехнулся:
— Когда же, утром? Или сейчас, в ванной?
Вспомнились Стеше стихи из юности, неизвестно почему застрявшие в памяти:
— Хорошо, Игнат Михайлович…
— Господи, да кто же это пожаловал? Родня, никак?
— Ни черта я не летал, Машенька. Другие летали, И это, видимо, надолго.
— Мамочка, мамочка!.. Что ты говоришь, подумай, что ты говоришь! Значит, и я могу сделать то же?!
Но он больше не верил. И он ждал, что она сейчас же все скажет ему. Но Наташа молчала: стоит ей уронить хоть слово — все будет испорчено. Она покачала головой.
