Мы не будем вдаваться в подробности того, кто прав: любая классификация условна. Мы хотим только показать, почему вопрос об этапах дискуссии имел тогда принципиальное значение.
Раздавались голоса, что на первых порах дискуссия шла не остро, не воинственно. Слушатель ИКП Шабалкин и его товарищи всю борьбу с деборинской группой до беседы бюро ячейки ИКП с И. Сталиным истолковывали как борьбу примиренческую по отношению к меньшевиствующему идеализму. Считавшие так исходили из того, что в разное время тон критических статей (Митина и др.) был разный. Только на последнем этапе, после беседы Сталина с бюро ячейки, дискуссия стала «боевой, большевистской». Официальное новое руководство резко выступило против подобной недооценки своих заслуг, отмечая, что дискуссия ни на одном из этапов борьбы с деборинской группой не была примиренческой, «как это можно иногда услышать» [3-66]. Это, безусловно, верно: Митин, Юдин под руководством ЦК с самого начала взяли курс на искоренение деборинцев и не помышляли даже о возможности компромисса, примирения с ними. Но делали они это осторожно, постепенно. От этапа к этапу действительно нарастали удары, но не потому, что предыдущие этапы были «примиренческими», а потому, что только такая тактика могла принести наилучшие плоды. Только после того, как на начальных этапах понемногу расшатывались позиции в целом авторитетной еще группы Деборина, готовился следующий удар, и, как правило, более сильный. Только наивные люди могли это расценить как примиренчество. И тем не менее, после беседы со Сталиным начался этап «особый». Он достоин того, чтобы его рассмотрели отдельно.
1. Относительно свободная дискуссия в 20-х гг
.
2. Резкое изменение ситуации начиная с лета 1930 года
3. Об оценке событий тех лет
В советской историко-философской литературе преобладает мнение, что, как пишет один из официальных историков А. Щеглов, «дискуссия 1929-1931 гг. носила подлинно демократический характер, ее участники свободно высказывались и устно и в печати, в ней не было ограничений, которые порой были присущи некоторым дискуссиям, проходившим в последующие годы» [4-1]. Несколько по-другому выражает эту мысль один из ведущих советских философов, ректор Академии общественных наук при ЦК КПСС М. Иовчук (Ныне покойный - Ред.). Он указывает, что борьба против механицизма развернулась еще до культа, и, следовательно, культ Сталина со всеми его трагедиями тут ни при чем [4-2].
Понимание дискуссии 20-х-начала 30-х гг. как «единого потока» не соответствует историческим фактам. Называть ее «свободной», забывая, что было два резко выраженных периода, - значит скрывать главное, именно: только примерно до июня 1930 г. она носила относительно свободный характер, а после «статьи трех» и особенно с осени 1931 г. дискуссия стала антидемократической.
Вначале это в целом действительно был свободный обмен мнениями. Участники дискуссии защищали точку зрения, которую считали правильной. Деборинцы были глубоко убеждены в том, что философию следует развивать как абстрактную науку путем анализа категорий, используя для этой цели Гегеля, создавшего систему философских категорий. Они любили свою науку и были искренне преданы ей. Механисты - как правило, естественники - тоже искренне были преданы своей науке, хотели ее самостоятельного развития и освобождения от сдерживающего, как они полагали, влияния философии. Можно спорить и не соглашаться с некоторой односторонностью обеих точек зрения, но нельзя не признать, что их высказывали люди принципа.
Особенно следует подчеркнуть эту мысль по отношению к деборинцам. Имея всю полноту «философской власти», они были далеки от того, чтобы пользоваться ею для подавления инакомыслия.
Вообще период 20-х годов характеризуется относительной терпимостью. Об этом свидетельствуют некоторые факты. В 1922 г. вышла книга Н. Бухарина «Теория исторического материализма». Бухарин не только был тогда в зените славы как теоретик, но и как человек, в определенном смысле олицетворявший власть. Книга скоро стала официальным учебником, по которому до конца 20-х годов учились тысячи учащихся. И вот, несмотря на это, появились рецензии, написанные, как говорят, «не взирая на лица», и, следовательно, авторы их пользовались относительной свободой. Вл. Сарабьянов, в частности, писал: «Хотя я рискую попасть в немилость к Н. Бухарину, однако мое марксистское сердце и горячая кровь диалектика заставляют меня снова ринуться в атаку на теоретика, пользующегося громадным авторитетом среди нашей молодежи, а потому чрезвычайно опасного в своих ошибках» [4-3]. В том же номере журнала «Под знаменем марксизма» С. Гоникман в рецензии «Диалектика тов. Бухарина» пишет:
«Вряд ли можно назвать еще одну книгу, которую мы ждали бы с таким нетерпением, как "Теорию исторического материализма" Бухарина» [4-4]. И далее идет целый ряд замечаний в довольно критическом плане.
