Все резко изменилось, когда дискуссия с механистами постепенно переросла в дискуссию с деборинцами. На философскую арену пришли новые люди, которые поставили перед собой новые цели и осуществляли их новыми средствами. Начиная с этого времени, она уже ничем не отличалась от дискуссий всех последующих лет. Ею, собственно, начинается та диктатура на идеологическом фронте, которая явится характерной чертой всего периода культа Сталина. Дискуссия, начиная с лета и особенно с осени 1930 г., как бы запрограммировала все отрицательное, что потом происходило в течение последующих десятилетий, в ее ходе выработаны аргументы, которыми пользовались постоянно, ибо «идеологическое наступление» с тех пор уже не прекращалось ни на один день.
Особенно проявился этот стиль осенью 1930 г., когда, как мы отмечали, деборинцы начали сдавать позиции. Сошлемся на резолюцию ОВМД (Общество воинствующих материалистов-диалектиков), принятую в конце ноября, когда новое философское руководство стало в нем преобладающей силой. Там сказано:
«Так как т. Карев, играя руководящую роль в правлении ОВМД и занимая исключительно антипартийную позицию в процессе философской дискуссии, упорно сопротивляясь развертыванию самокритики и повороту философии к актуальным задачам социалистического строительства... т. Карев должен быть немедленно освобожден от должности заместителя председателя и члена правления ОВМД» [4-17].
Это - наказание за «позицию в процессе философской дискуссии». Демократической, в таком случае, назвать ее весьма трудно.
Наиболее ярким свидетельством того, что дискуссия в первоначальный период принципиально отличалась от того, что произошло после победы нового философского руководства, является доклад М. Митина, произнесенный сразу же после встречи философов со Сталиным в декабре 1930 года.
Поскольку огонь направлен против деборинцев, механисты, по выражению Митина, чувствуют себя героями, именинниками. Но чтобы показать, что радость преждевременна, он выдвинул задачу проведения второго тура борьбы с механистами. Он недоволен деборинской критикой их как очень мягкой.
«Когда же к борьбе с механистами, - говорил Митин, - мы подойдем с действительно марксистско-ленинских позиций, когда мы будем давать не только абстрактно-теоретическую характеристику их взглядов, но и политическую, когда с марксистско-ленинской точки зрения будем вскрывать те ошибки, которые они делают, тогда механисты почувствуют те "именины", которые для них настали. Совершенно напрасно они радуются» [4-18].
Это были не пустые угрозы. И если раньше деборинцы вели с механистами полемику по важнейшим теоретическим вопросам, то сейчас их стали просто обвинять во «вредительстве», «контрреволюции», в том, что их позиция - теоретическая база правого уклона. Один из новых, весьма острых критиков П. Вышинский публикует статью, одно название которой походит на тезис из прокурорской речи: «Образчик вредительской философии». Она могла вызвать страх не только у несчастных, против которых была направлена, но и у читателей, ибо там сказано, что теория философа и экономиста Базарова, обвиненного в механицизме, - это «маскировка классового врага», - обвинение, которое предвещало смертную казнь [4-19].
В том же номере журнала печатается статья К. Амелина и П. Черемных - авторов из нового философского руководства, - носящая не менее взрывоопасный характер: «Адвокаты теоретической базы правого оппортунизма» [4-20]. А в следующем номере журнала, в передовой, говорится, что «вредители пытались "научно" обосновать свои контрреволюционные мероприятия» [4-21].
В условиях такого психологического давления деборинцы один за другим выступили - на собраниях и в печати - с заявлением о своем раскаянии. В политической области эту форму унижения своих противников Сталин применял давно. В научной области она стала впервые применяться в дискуссии, о которой идет речь.
Одним из первых выступил с покаянным письмом деборинец И. Разумовский, в котором он писал, что признает свои прежние ошибки и обещает их исправить [4-22].
В том же номере журнала напечатано покаянное письмо механиста Л. Рубановского, в котором сказано:
«Долг большевика требовал от меня, чтобы я подверг печатной и резкой критике свои собственные ошибки и ошибки моих бывших лидеров. Педагогическая работа была совершенно недостаточна, чтобы загладить вреднейший общественный эффект моих механистических выступлений» [4-23].
Наиболее пространное покаянное заявление опубликовал один из сподвижников А. Деборина, часто выступавший в печати, - В. Егоршин. Это поистине «Пересмотр в порядке самокритики», как он назвал свое письмо. Скрупулезно, шаг за шагом, выискивает ученый «недостатки» в своих собственных трудах, чтобы, как он пишет, «подвергнуть критическому пересмотру ряд ошибочных положений, содержащихся в моих прежних работах» [4-24] . Это был мучительный пересмотр, полный самобичевания. Китайские хунвэйбины, как и их жертвы, имели своих предшественников...
