«Эта формулировка, может быть, и неудачна, но из всего контекста книжки видно, что я Ленина считаю величайшим теоретиком. Ведь мною что подчеркнуто? Что у Плеханова преобладает еще созерцательный элемент, а Ленин - прежде всего революционер, практик, для которого теория есть прежде всего орудие для изменения мира.
Голоса: Правильно! (шум)
Деборин: Вот как я говорю, и все, кто читали, знают это. Вся книжка моя написана именно под этим углом зрения. И еще больше, я дальше иду.
С места: Цитируйте эти места.
Деборин: У меня нет под рукой, я бы процитировал десятки раз, потому что у меня подход вообще совершенно другой» [6-121].
Но это был голос вопиющего в пустыне, ибо сталинцев интересовали не доводы, а цель, которую они осуществляли, не гнушаясь никакими средствами. Об этом, между прочим, свидетельствует судьба одного из доверенных лиц Ленина, Д. Рязанова - редактора первых изданий сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, Г. Плеханова, Г. Гегеля. В одном из своих выступлений М. Митин сосредоточил свой огонь против Д. Рязанова за «отрицание ленинского этапа», сообщив при этом, что он «скатился к прямой помощи контрреволюционной меньшевистской организации, за что и исключен из партии» [6-122].
Рязанов был затем арестован и погиб в 1938 г.
На основе сказанного можно воочию убедиться: сущим издевательством над читателем, истинной и подлинной историей тех лет являются слова Митина о том, что дискуссия представляла собой серьезный идейный спор, и не только по тем или иным деталям трактовки философских проблем. Спор шел «о самом существенном»: о необходимости утверждения в философии, а также во всех других областях общественной науки (истории, политэкономии, литературоведении, эстетике) ленинской методологии, ленинских идей» [6-123].
«Дискуссия конца 20-х - начала 30-х годов, - продолжает он, - имела большое значение для популяризации и разработки важнейших проблем философского наследства В.И. Ленина» [6-124].
М. Митин, правда, скромно заявил, что «плодотворный процесс» разработки ленинского философского наследства «был впоследствии заторможен и искажен в обстановке культа личности» [6-125]. Мы же, разбирая неопровержимые факты, видели другое: процесс раздувания культа личности Сталина и принижения роли Ленина наблюдался с самого начала. В этом - характерная черта, стержень всей дискуссии 1930 года.
Мы уже отмечали, что вопрос о сущности философии Спинозы вылился в один из основных в дискуссии с механистами. Он, однако, не потерял своей остроты и в дискуссии с деборинцами. Это объясняется тем, что вопросам истории философии в то время уделялось большое внимание, и мы это видели на примере Гегеля. Это объясняется тем, что марксизм объявил себя наследником «всего лучшего», что было в истории человеческой мысли, считая себя вершиной ее развития. Но для этого надо было по-новому оценить всю историю философии, ибо в союзники марксисты брали только «достойных» - тех, кого можно считать материалистом и у кого диалектика составляла заметное «рациональное зерно».
Начал такую переоценку ценностей Г.В. Плеханов, который поставил перед собой цель, говоря его словами, материалистически излагать историю философии. В этой связи он отмечает, что при «нынешнем повсеместном господстве идеализма» история философии излагается с идеалистической точки зрения, и вследствие этого Спинозу, например, «давно уже причислили к идеалистам» [6-126]. Плеханов, в противоположность этому, «причислил» Спинозу к материалистам, поскольку Спиноза устранил дуализм духа и природы и одним из атрибутов своей субстанции считал протяжение. На этом основании Плеханов и писал, что современный материализм, под которым он подразумевал материализм марксистов, «представляет собой только более или менее осознавший себя спинозизм» [6-127].
Наиболее полно Плеханов выразил эту мысль в работе «Бернштейн и материализм». Полемика с Бернштейном развернулась вокруг известного его положения, «возврата к Канту». Плеханов с этим не согласился, считая гносеологию Канта, его «вещь в себе» неподходящей основой для марксистской философии. В этой связи он и развивает свою мысль, что не Кант, а Спиноза - истинный философский предшественник марксизма. Плеханов ссылается на одного историка философии, который «предлагает нам вернуться к философии этого благородного и гениального еврейского мыслителя. Это - нечто иное и гораздо более разумное, чем призыв г. Бернштейна» [6-128].
Плеханов считал необходимым исследовать вопрос, есть ли что-либо общее между философскими идеями Маркса-Энгельса, с одной стороны, и Спинозы - с другой. И он приходит к выводу, что весь материализм XVIII-XIX веков родственен спинозизму. По его мнению, материалистическая философия Фейербаха была, как и философия Дидро, лишь родом спинозизма. Этот вывод можно распространить и на Маркса и Энгельса, которые, по мнению Плеханова
«в материалистический период своего развития никогда не покидали точки зрения Спинозы» [6-129].
