«Неужели существует одна сплошная линия в развитии генетики и в этой науке нет противоречий, нет борьбы? - спрашивает Митин - Неужели в генетике нет борьбы дарвинизма с антидарвинизмом, неужели в генетике нет материалистических и идеалистических тенденций, неужели нет борьбы метафизики и диалектики и т.д.?» [A-9]
Это все тяжелые политические обвинения - утеря классового чутья, партийного, боевого отношения к философским противникам и т.п. И рядом все то же обвинение, что для выступления Вавилова характерно преклонение перед «толстыми сборниками» буржуазных ученых, «весьма солидных, напечатанных к тому же на хорошей американской бумаге».
«Простите, Н.И., за откровенность, - обращается Митин к Вавилову, - но когда мы слушали Вас, создавалось такое впечатление: не желаете Вы теоретически ссориться со многими из этих так называемых мировых авторитетов, с которыми, может быть, надо подраться, поссориться» [A-10]
А как он издевается над Н. Вавиловым за его предисловие к вышедшей в 1935 году книге Менделя «Опыты над растительными гибридами»! Даже за то, что Вавилов цитирует одного автора, указывающего на генетику как на науку, дающую возможность предвидеть будущее человека, - то, что позже назовут «кодом», а в то время ученый называл «гороскопом». Митин зачитал это место, придрался к нему и, обращаясь к генетикам, сказал:
«Ваше глубочайшее заблуждение состоит в том, что вы преподносите в наших вузах такую гороскопическую "науку"»[A-11].
Совершенно не имея представления о значении теории вероятностей в деле познания биологических процессов, Митин обрушивается на то же предисловие Вавилова за «похвалу гороскопу» и теории вероятностей:
«...что это такое: два туза, две двойки, две четверки и т.д. (примеры из теории вероятностей. - И.Я.) - как не настоящее гаданье, гороскоп! Ничего общего с наукой тут нет! Это безобразие, когда подобную дребедень пытаются выдавать за научную популяризацию или же за научные откровения!» [A-12]
И эти невежественные слова были брошены Вавилову - человеку выдающемуся, признанному во всем мире авторитету. Не надо обладать особой проницательностью, чтобы понять: не посмели бы так разговаривать с таким человеком, если бы не задумано было то, что через четыре месяца, в начале 1940 года, и было осуществлено - арест, а затем гибель Н. И. Вавилова.
Судьба Вавилова - предвестник судьбы генетики. Дискуссия, которая была в 1948 году и привела к разгрому генетики, должна была, судя по всему, состояться в 1940 или в 1941 годах - после ареста Вавилова. И Сталин никогда бы не отступился от задуманного. Но достаточно посмотреть на только что поставленные даты, чтобы понять, почему зверский замысел был отложен на целых 6 или 7 лет: помешала война.
Сам Дубинин говорил о большой опасности, нависшей в 1939 году над генетикой, заявив при этом, что философское руководство - представители ЦК - отвели руку Лысенко, замахнувшуюся на нее. Мы видели, что это ложь, - они бы это не сделали, если бы даже могли. Спасла генетику историческая случайность - угроза, а затем реальная Вторая мировая война.
Но едва ли не наибольшего порицания заслуживает Н. Дубинин за его попытки бросить тень на деятельность таких мучеников - жертв Сталинского террора, как Н.И. Вавилов, А.С. Серебровский, Н.К. Кольцов. И, верный своей манере, он пытается сделать это как можно «тоньше». Он с похвалой отзывается о них как о своих учителях. Говорит о них как о выдающихся ученых. Одним словом, он прекрасно знает, что говорить нынче о Вавилове языком «лысенковских» времен - неприлично. И он относится к ним вполне уважительно. Но, вместе с тем, тонко, в подтексте - впрочем, вполне прозрачно вплетена мысль: и эти ученые сами во многом повинны, что генетику постигла такая участь. В эту точку он все время бьет. Это стало его лейтмотивом. Но это фальшивый мотив.
Начинает он с того, что у генетики была слабая отдача народному хозяйству, слабая связь с практикой. Он находит проникновенные слова, чтобы обелить при этом Сталина:
«Сам Сталин, - пишет Дубинин, - хотя он лично поддерживал Т.Д. Лысенко, вместе с тем был увлечен потоком общественного внимания к попыткам прямой связи науки и практики. В своей деятельности Т.Д. Лысенко использовал благородные чувства народного доверия к науке» [A-13].
Сталин просто поддался обаянию благородных народных чувств, он хотел как лучше...
С другой стороны, на фоне «общественного внимания к попыткам прямой связи науки и практики» генетики и их «возня» с мухами-дрозофилами явно проигрывают. Они не давали немедленных результатов по увеличению урожайности, не обещали немедленного увеличения надоя молока. И хотя, надо полагать, сам Дубинин далек от такого обывательского понимания проблемы, но вместе с тем он все время как бы говорит: были, были основания у руководителей партии и правительства считать генетику бесплодной...
