Такое господство раньше действительно наблюдалось: общественное сознание, выраженное в официальных доктринах, воспринималось индивидуальным сознанием как должное. Неважно, что в разное время причины были разные: добровольное увлечение новым учением или страх. Но фактом остается то, что в неформальных микрогруппах, складывающихся обычно на основе взаимного доверия, атмосфера почти не отличалась от официально господствующей атмосферы макрогрупп. Тост за Сталина поднимался порою даже в кругу семьи... Только очень чуткие души и тогда могли уловить некоторую наигранность, натянутость, но все же индивидуальное сознание втягивалось в водоворот общественного, вернее, господствующего сознания. В неформальных микрогруппах наблюдается сейчас нечто новое: критический, нигилистический элемент явно стал преобладающим, а выражение недовольства - явлением всеобщим. Атмосфера здесь резко отличается от того, что можно видеть и слышать в официальной обстановке макрогрупп. Психология индивидуального сознания явно пришла в противоречие с официальной идеологией. Пусть власть еще сильна, и те же люди, которые в микрогруппе только что проявили самостоятельность суждений и критическую направленность мысли, оказываясь в макрогруппе, в официальной обстановке, тут же настраиваются на «официальную», «дозволенную» волну. Однако это не только не снимает противоречия между общественным, господствующим, и индивидуальным сознанием, но еще более его подчеркивает. «Обаяние» идеологии, ее влияние на умы людей в этих условиях падает, и, следовательно, ее кризис неизбежен.
Под видом усиления идеологической борьбы шел процесс активного вмешательства философов в различные области научного знания- генетику, физику, статистику, социологию и т.д. И везде это имело драматические, а то и трагические последствия. Покажем это на одном только примере - генетике. Он достаточно ярок, чтобы читатель мог увидеть типичность картины, а также тщетность попыток «приукрасить», «улучшить» историю тех лет. А такие попытки предпринимаются не только историками советской философии, что в определенном смысле не вызывает удивления, но и некоторыми учеными.
Скандальную форму это приняло в книге известного советского генетика Н. Дубинина «Вечное движение». Это могло бы показаться странным, ибо сам Дубинин не только был в числе несчастных, но, более того, основной удар Лысенко был в свое время направлен против него. В этом, видимо, все дело. На это рассчитывали те, кто стоит за спиной знаменитого ученого, который сейчас, через много лет, отдал им свое перо. Так или иначе, но Н. Дубинин пишет, что в деятельности М. Митина он в конце 30-х годов почувствовал «локоть друга» [A-1]. Более того, он считает, что Митин и его коллеги сделали большое дело, ибо благодаря им рука Лысенко, поднятая на генетику, «повисла в воздухе».
«В этом историческом аспекте при оценке роли философского руководства 1939 г. мы должны отдать должное его (Митина) позиции», - делает вывод Дубинин [A-2].
Почему придается такое значение роли философского руководства? Соответствует ли подобная оценка действительности или речь идет просто о попытке заново «переписать» историю?
Дело в том, что уничтожение генетики началось не в 1948 году на сессии ВАСХНИЛ - оно тогда завершилось. Началось оно за 9 лет до этого, в 1939 г., на так называемой 2-й дискуссии по генетике под эгидой философского журнала «Под знаменем марксизма». Дискуссии этой придавали особое значение, ибо она была созвана по указанию Сталина. Председательствовал на ней М. Митин.
Об атмосфере, которая господствовала на дискуссии, свидетельствует следующий факт. На одном из заседаний философ П. Юдин, занимавший тогда пост заведующего отделом пропаганды ЦК партии, обратился к знаменитому ученому-генетику А.Н. Серебровскому:
«Кто, с Вашей точки зрения, является носителем идеализма, проявлением идеализма в области генетики в СССР?»
Серебровский, как сказано в отчете редакции, затрудняется в ответе. Но Юдин не отпускает свою жертву, задавая во второй и в третий раз этот динамитообразный вопрос. А редакция резюмирует:
«Тов. Серебровскому чрезвычайно трудно было найти идеалиста в современной генетике, хотя для этого ему требовалось сделать совсем незначительное усилие и посмотреть... в зеркало» [A-3].
Митин в своем заключительном слове не прошел мимо «находки» своего друга Юдина, поддержал его и зло поиздевался над почтеннейшим ученым. Обращаясь к нему, он выговаривал как школьнику за то, что на вопрос Юдина
«... Вы не могли ничего ответить. Вы сказали, что у нас нет идеалистов. А ведь одной из черт идеализма... является отрыв теории от практики, который столь ярко проявляется в Вашей деятельности» [A-4].
Представить себе состояние этого человека нетрудно: ведь это был 1939 год и никто еще не знал, кончилась ли волна репрессий 1937-1938 годов, а «идеализм» - далеко не академическое, не безобидное обвинение...
