Такова была общая обстановка на дискуссии, которую Дубинин пытается теперь изобразить как спасительную для генетики, а философское руководство во главе с Митиным и Юдиным как спасателей. Но правда на свете одна, и честь у человека - тоже одна. А правда в том, что над генетикой нависла смертельная опасность, и Дубинину это не затушевать.
Это четко видно из заключительного слова Митина - итогового документа дискуссии. Уже в первые минуты было брошено: общественный смысл борьбы в вопросах генетики состоит в том, что
«...идет борьба представителей передовой, революционной, новаторской в лучшем смысле этого слова науки против консервативных, догматических, устаревших концепций, против консервативного направления в науке, которое не желает считаться с достижениями практики, за которое цепляются и с которым вместе идут самые реакционные элементы в науке» [A-5].
Каждое слово - огонь, каждое слово – стреляет, клеймит, уничтожает.
Кого же? Уж не Лысенко ли считается здесь представителем учения, «за которое цепляются и с которым вместе идут самые реакционные элементы»?
Даже Дубинин не станет это утверждать. В столь мрачных красках, убийственных выражениях нарисован портрет генетиков. Так открыто агрессивно до тех пор не говорили. Возьмите первую дискуссию по генетике 1936 года. Она была довольно сдержанной, без таких откровенно подчеркнутых убийственных эпитетов. Да, эта, вторая дискуссия 1939 года была задумана для разгрома генетики, и приведенная «общественно-политическая» ее оценка Митиным предвещала огромную опасность. И так как Сталин никогда не отступал от своих злодейских замыслов, то есть все основания полагать: что-то очень важное помешало ему осуществить это. Мы постараемся ответить на вопрос, что именно, но пока обратим внимание на следующее.
Дубинин рассказывает, как, слушая на дискуссии одного из ораторов, заведующего отделом генетики харьковского института экспериментальной зоологии И.М. Полякова, который «уходил в дебри слов и оговорок», он, Дубинин, физически ощутил громаднейшую опасность, которая подстерегает генетику. Когда кончился перерыв, нервы не выдержали «и отчаяние потрясло меня до глубины моего существа» [A-6]. Такие слова не могут не вызвать уважения. Но если только «дебри слов и оговорок» так потрясли легко ранимую душу ученого, то неясно, почему же в десятки раз более опасное для генетики поведение представителей ЦК - Юдина и Митина не только не вызвало подобного рода ощущения, но, наоборот, чуть ли не чувство благодарности? Перечитывая их речи сейчас, любой читатель физически ощущает какие-то злые, черные тучи, поистине зловещую опасность, которая уже ползла, подкрадывалась к генетике - любой читатель, но не Дубинин.
Странно, очень странно, если только не предположить самое верное, естественное объяснение: сознательное искажение истины.
Только один раз прорвало академика, когда он, приводя некоторые высказывания Митина, направленные против гена как основы генетики, заметил:
«Эти заявления будили тревогу о будущем генетики» [A-7].
Но оно буквально тонет в многочисленных оговорках и вывертах, о которых мы уже говорили. Да что стоит такое сетование по сравнению с тем, что тремя строками ниже Дубинин пишет: позиция философского руководства явилась преградой для монополизма Лысенко.
«Наша борьба за генетику получила в этой позиции М.Б. Митина и других философов серьезнейшую реальную поддержку» [A-8].
Не верится, что можно такое написать. Однако это факт.
Нет, философские руководители ничего не сделали для спасения генетики. Наоборот, каждое их слово, каждое действие указывало на большую опасность, которая тогда нависла над генетикой. Скажем прямо: видна связь между резкой критикой Н. Вавилова на дискуссии и его арестом буквально через несколько месяцев. Такие совпадения в то время случайными не бывали: решено было обезглавить генетику, и дискуссия 1939 года подготовила почву.
Что же дает основание так заключить? Характер критики Вавилова. Критиковались не научные основы его учения - все время искали и находили политический аспект для обвинений. Мы это видели уже в общем обзоре дискуссии, где сказано, что его речь была проникнута преклонением перед зарубежной наукой и нескрываемым высокомерием по адресу отечественной науки - обвинение, которое через несколько лет получит название «космополитизм» и станет достаточным, чтобы людей снимали с работы, сажали в тюрьму. Может быть, к Вавилову это обвинение впервые и было применено. Но что устроители придавали первостепенное значение политическим обвинениям Вавилова, а не научной против него аргументации - свидетельствует выступление того же Митина.
Он все время внушает: Вавилов забыл, что в генетике идет борьба прогрессивных и реакционных начал.
