Эдриан лишь на миг поворачивает голову, бросая на меня укоризненный взгляд. В нём читается холодная строгость, и от этого слова в моём горле застревают, так и не найдя дальнейшего выхода. Единственного взгляда хватает, чтобы понять его без слов и умолкнуть. Внутри всё кипит от возмущения, но я сдерживаю себя, выказывая напускное безразличие. Из лёгких нервным порывом выходят остатки воздуха, медленно, протяжно, словно испуская последний дух. Я поджимаю губы в тонкую линию, отворачиваюсь к окну, пытаясь унять своё разрастающееся волнение. Навязчивые мысли рвутся в мою голову нескончаемым потоком, любое из предположений вполне логичное: «Чему я удивлюсь — я Цербер, дьявольское порождение ада. Во мне априори не может быть добра. Но ведь оно есть, я знаю это». Догадки и слова, сказанные о цветке, острыми когтями терзают мою душу, побуждая к внутренним пыткам.
В следующее мгновение я чувствую на своей руке застывшее, нежное прикосновение горячих пальцев. Эдриан мимолетно поглаживает меня по кисти, и этим действием он тушит полыхающий во мне пожар. Сама того не ожидая, я понимаю, что он помогает мне успокоиться и усмирить бурю негодования в душе. От этого остаток дороги я пребываю в мнимом спокойствии, разглядывая окрашенные в предрассветные сумерки дома.
Когда мы заходим в квартиру, он берёт меня за руку, и я терпеливо следую за ним наверх в его комнату.
— Так что это означает? Асфодель, — уточняю я, — и говори как есть. Не нужно ходить вокруг да около, — выжидающе смотрю ему в глаза, пытаясь не пропустить ни единой эмоции, будто от этого зависит сказанная правда.
Улыбка, тронувшая губы Эдриана, как очередная похвала моей настойчивости, приятно ласкает сердце. Указывая жестом на кровать, он предлагает мне присесть, и я безоговорочно занимаю предложенное мне место. Пройдя вглубь комнаты, он снимает с себя пиджак и кладёт его рядом со мной, сам же подходит к столу. Широкое кресло чуть скрипит от его веса, парень вальяжно садится в него, откидываясь, и смотрит мне в глаза, сразу заводя разговор:
— Такие, как мы, Андреа, те, в чьих руках асфодель не рассыпается в пепел, а продолжает благоухать, склонны к жестокости, насилию и… — теперь он впивается в моё лицо глазами, ожидая реакции, как возможность подобрать подходящие «помягче» слова, но, кажется, я и без того их знаю.
Я лишь отвожу свой взгляд, бегая глазами по полу. Перебираю фрагменты жизни, точно фотокарточки, пытаясь отыскать в своей памяти хотя бы случай, когда я причиняла кому-то боль, ведь всегда старалась быть тактичной и в меру милой.
— И… убийству? Это ты хотел сказать? — от этих слов во рту неприятно горчит. Зато теперь я больше не испытываю тревоги, что одолевала меня всю дорогу к дому Ньюманов. Она, точно камень, упала с моих плеч, ведь я предчувствовала, что он расскажет о чём-то подобном.
— Каждый смертный, так же, как и бессмертный, склонен к насилию, садизму, жестокости и убийству в той или иной степени. — Эдриан подаётся вперёд, опираясь на стол, спокойно продолжая: — Просто мы, — он произносит это тихим, глубоким голосом, вкладывая в слово интимный, сокровенный смысл. Говоря тем самым, что «мы» — это он и я, и он будет рядом со мной при любых обстоятельствах, — более хладнокровны, расчётливы, непреклонны. В таких случаях, как убийство, мы не руководствуемся примитивными чувствами и порывами, Андреа. Наш выбор всегда взвешен и точен. Это у нас в крови, в нашей тёмной сущности. В моей, как принца Подземного царства, твоей, как цербера. Мы никогда не сожалеем о сделанном, — я ощущаю на себе прожигающий взгляд. Эдриан всматривается серыми, решительными глазами в мои, уверенно произнося каждое слово. — Потому что сначала всё взвешиваем, продумывая каждое действие наперёд, осознавая последствия.
Теперь его слова меня не пугают. Напротив, каждый его серьезный взгляд, твёрдое слово помогает постепенно осознавать и принимать всё сказанное как должное в новом для меня мире. Оценивать слова здраво, при этом чувствуя себя рядом с Ньюманом абсолютно защищённой. «Он прав, все в какой-то степени склонны к насилию — физическому или моральному. И… к убийству». На доли секунды мне становится жутко от осознания, что я спокойно воспринимаю все его слова.
Теперь он молчит, его сосредоточенные глаза по-прежнему цепляются за каждую мою непроизвольную эмоцию. Он пристально смотрит на меня, будто считывая меня взглядом, и от этого становится неловко, я лишь на мгновение отвожу глаза, но нет, не от смятения, от растерянности. Мне кажется, что Эдриан пробрался мне в голову и услышал, как я принимаю саму себя — цербера.
— А проклятие? — переключаюсь на новый вопрос, чтобы отвлечь его от себя. Вижу, как на спокойном лице и мышца не дрогнула.
