— Нет, — я шагнула к нему, уцепилась за его руки. — Я не поеду. Тебя же тянет ко мне, неужели ты не видишь? И тогда… вчера тебя тоже ко мне тянуло. Ко мне, не к Илиане. Да, мы похожи, но ты же не мог бы перепутать двух женщин, разве нет? Невозможно перепутать любимую женщину с…
— Какой мужчина откажется от дополнительного блюда?
Я топнула ногой:
— Не лги! Твоя Илиана отвратительна. Она… она хотела убить девяносто шесть человек! Какая из неё королева? Она уничтожит весь мир, даже не моргнув. Она — тьма, а я — нет. Я же лучше, Румпель! Почему ты — с ней?
Он хотел что-то сказать, и я внутренне сжалась, предчувствуя, что услышу нечто крайне неприятное, но мужчина заглянул в мои глаза и передумал.
— Шиповничек, — сказал до странности мягким голосом, — хотел бы я сам знать ответы на твои вопросы. Что есть любовь? А что — добро и зло? Ты говоришь: Илиана — зла, а ты добра. Возможно. Но ты не шла её путём, и не топтала её башмаки…
— Причём тут обувь? — процедила я.
— Это образно. Человек — это хаос, смятение души, чувств и мыслей. Мы идём и сами не знаем куда…
— Я — знаю.
Он усмехнулся, отпустил меня, снова вернулся к окну:
— Мы вечно колеблемся между добром и злом, мечемся, словно обезумевшая форель, выбирая то святость, то порок. То жертвуем собой, то безжалостно попираем других. Что есть человек?
— Но Илиана — зло!
— Сейчас? Да. Однако, человек всегда больше, чем здесь и сейчас. Она не всегда была такой. Когда-то это была маленькая, насмерть перепуганная девочка. Девочка, которую поставили перед выбором: выйти замуж за мальчика, который её ненавидел, или сгнить в темнице. То зло, которое её переполняет, это страх. Всё тот же страх одинокой беззащитной девочки. И, может быть, однажды Илиана это поймёт.
Я решительно подошла к нему и потянула за рукав:
— Но я-то лучше! Я — не маленькая перепуганная девочка. Я — добрая и взрослая, и…
Он обернулся.
— А я — нет. Я не добр. Что не мешает мне иногда жалеть маленьких глупых девочек. Поэтому — уезжай. Сегодня я тебя отпущу. Но помни: я — тёмный слуга тёмной Владычицы. И если она мне прикажет, я тебя поймаю и выдам ей. Несмотря на то, что вот тут между нами произошло, если ты вдруг как-то рассчитывала на мою снисходительность. И пальцем не пошевелю, когда королева будет с тобой расправляться. Так что — пользуйся моей минутной добротой, пташка.
— Но — почему? — прошептала я, не сводя с него глаз.
Румпель приподнял бровь:
— Что «почему»?
— Почему ты ей служишь?
— Потому что хочу. Потому что это мой выбор. И ты сможешь это осмыслить, сидя в темнице, если не уедешь сегодня. Сейчас.
Потому что заколдован… Например. Он не может любить Илиану, это исключено. Я опустила глаза, повертела кончик витого пояска.
— Хорошо, — шепнула тихо. — Я уеду… Но что ты будешь делать, если я забеременела? А вдруг я жду от тебя ребёнка?
Мужчина рассмеялся. Глухо и как-то зло:
— Это невозможно, девочка.
— Ты бесплоден? — полюбопытствовала я.
— Да.
Он солгал. Я поняла это по секундной паузе, понадобившейся ему, чтобы принять решение. Зачем он лжёт?
— Поцелуй меня. В последний раз. И я уеду.
Румпель колебался. Я закрыла глаза, ожидая.
— Зачем?
За дверью. Я пустила слезинку. Одну. Это оказалось несложно.
— Просто… я… Ты ведь стал моим первым мужчиной, и я…
Да. Так. Прозвучало очень мило и сентиментально. Я не стала договаривать мысль (да и не надо было, и так хорошо). Ну давай, Румпель! Перед тобой милая, невинная барышня, отдавшая тебе самое дорогое, что у неё было, и ничего не просящая взамен. Кроме поцелуя. Это же так несложно, правда? Ты должен проникнуться моментом, должен! Тем более, ты ведь и сам хочешь меня поцеловать, разве нет?
И он проникся.
Привлёк меня к себе, наклонился, коснулся губами губ. Я расслабилась, позволяя проявлять инициативу ему, утонув в его объятьях и ласках. Слушая его пульс, его сбитое, срывающееся дыхание.
Даже умнейшие мужчины порой способны на глупости.
Румпель выпустил меня из объятий, отстранился. Жёсткий и холодный, словно металлический штырь:
— А теперь ты уедешь.
— Да, — покорно согласилась я.
Всё, что мне нужно знать, я уже узнала: ты меня желаешь. Твои губы и руки меня хотят. Очень. И, если я правильно тебя понимаю, ты из тех, кто хотеть может лишь одну женщину.
Румпель насторожился:
— Что ты задумала?
— Плакать. Что ещё может делать девушка, брошенная коварным обольстителем?
Ну что, доволен? Как там, совесть не жмёт? Не жала:
— Я уже не уверен в том, что ведущая роль в обольщении принадлежала мне, — насмешливо заметил Румпель.
Мерзавец.
— Вы же отдадите гвардейцам распоряжение меня выпустить? Или снова воспользуетесь теми преимуществами, которое вам, как мужчине, предоставляет расположение темницы под нами?
— То есть, вы отдались мне исключительно из страха, что в противном случае я отправлю вас вниз?
— Естественно, — скромно потупилась я.
Он наклонился к моему уху и шепнул, немного хрипловато:
— Да-да. Именно так я и понял.
