Не прошло и нескольких минут, как Грерордиан вернулся, волоча за собой безжизненное тело женщины. Подняв за волосы, он продемонстрировал ее волшебнику, почти сталкивая их лица друг с другом.
— Это точно она? — прорычал он голосом, очень мало похожим на человеческий. — Поклянись Богиней!
— Клянусь, это она. Сомнений нет, — подтвердил волшебник.
Снова взревев так, что застонали стены, Грерордиан выдернул меч из тела Франганна, и тот рухнул с болезненным вскриком к его ногам. Деспот же подошел к столу и, сметя всю посуду и яства, швырнул женщину на него.
— Давай, проводи свой проклятый обряд и возвращай ворованную часть души моей суженной! — приказал он, бросая меч на столешницу.
Но волшебник не торопился подняться.
— Правильно ли я понял, что ты делил постель с големом? — с гадкой усмешкой спросил он, крепко прижимая обе руки к ране.
— Я велел тебе делом заниматься, а не вопросы задавать, — отмахнулся Грегордиан, отворачиваясь.
Но, похоже, теперь Франганн не собирался так легко сдаваться.
— Из всех женщин двух миров ты выбрал голема своей будущей жены для того, чтобы покувыркаться в постели? — он разразился циничным лающим смехом, откидывая голову на стену. — О, Богиня, лучше насмешки и не придумаешь! Великий деспот переспал с големом, которого выслеживал столько лет, и натуральным образом протрахал свое будущее!
— Заткнись, жалкий чародел, и сделай, что должен! — рявкнул потерявший терпение Сандалф, появившийся в зале вслед за архонтом.
— Ничего не выйдет! Ваш деспот соединил себя с големом, обладающим частью души, предназначенной ему! Связующей магии нет разницы — вся душа или часть! Союз энергий нерушим! Убей теперь голема хоть тысячу раз, вместе с ней часть души твоей невесты умрет, а не вернется назад, потому что она стала самостоятельной! И все из-за тебя! Ты все сам сделал! Своими руками! Ну, или не совсем руками.
Отрывисто говоря все это, волшебник все больше заходился в злорадном торжествующем смехе, тыча окровавленной рукой в застывшего над женщиной архонта. К этому моменту в зал вернулся уже Хоуг, и, хромая и постанывая, пришел Алево. Все они смотрели на своего деспота, ожидая его реакции, и она последовала.
— Многие придворные асраи умрут со смеху… — продолжал глумиться и булькать кровью в горле Франганн, погружаясь все больше в приступ уже почти истерического хохота. Казалось, он совсем потерял разум и чувство самосохранения.
Грегордиан переместился к нему так быстро, что никто не успел его остановить. Сверкнула и загудела сталь, и голова волшебника покатилась по полу, все еще сохраняя гримасу шокирующего веселья на лице.
— Умрут, говоришь? Ну так тебе выпала честь стать первым из них, жалкий гоет! — повернувшись к своим людям, пробормотал деспот, обтирая клинок об штаны.
— Это был королевский маг! — без особого чувства сказал Алево.
— Очевидно, его мастерства было недостаточно для столь высокой должности. Сиятельной чете придется подыскать себе нового, как, впрочем, и мне. Я найду того, кто вытащит душу из голема и возместит весь ущерб!
Подойдя к столу, Грегордиан несколько секунд всматривался в черты едва дышащей женщины, но затем лицо его исказилось яростью, и он небрежно забросил ее на плечо.
— Мы идем домой! — бросил он свои людям и пошел, не оглядываясь.
Конец первой части.
В горле пересохло просто невыносимо, хотелось сглотнуть, но все попытки сделать это были тщетны. Именно от усилий я и проснулась. Едва открыв глаза, зажмурилась от режущей боли. За мгновение, что они были открыты, сетчатка как будто получила ожог от невыносимой яркости зеленого, лазури и мазков других цветов вокруг меня.
— Она пришла в себя! — услышала я голос, который теперь навечно стал для меня синонимом неприятностей. — Надо же, как быстро!
Позволив себе снова чуть приоткрыть глаза, я увидела ухмыляющегося Алево, стоявшего надо мной мрачной тенью на фоне сплошной ослепляющей зелени. Вот только что-то в нем изменилось, но пока мой разум не мог уловить что. Между бровей появилась сверлящая боль даже от того минимума, что я позволила себе рассмотреть, а желудок свернуло спазмом. Вдыхаемый воздух будто обладал большей, чем обычно, плотностью и жег ноздри, а мозг отказывался распознавать весь спектр ароматов и звуков, навалившихся на меня. Они не были неприятными, просто абсолютно незнакомыми и настолько чрезмерными, что вызывали ступор.
— Пусть встает. — Едва моего слуха коснулся холодный грубый голос Григория, все внешние факторы тут же смыло волной истерики и удушья.
