На той стороне глазам его предстал расположенный террасами город, покрывавший целиком весь склон хребта, – который, надо сказать, здесь был выше, чем с обратной, – до самого берега древнего моря, гладкого и тяжелого, как свинец, лишенного волн и приливов, и уходил еще дальше, под его поверхность.
Описывая круги высоко в небе, Пол видел очертания зданий в прозрачной воде и темные движущиеся силуэты обитателей этих глубин.
Через дымку вечного повечерия видел он и жителей верхних террас – серых и длинноруких, огроподобных… малые версии тех, что рыскали на пустошах сразу за Вратами. Похожих на людей созданий он тоже видел: они свободно ходили меж теми.
Очень медленно он спустился и устроился отдыхать на верхушке высокого шпиля, откуда удобно было разглядывать фигуры внизу. Большое их количество стремительно собиралось в толпу у подножия здания. Вскоре они разложили большой костер, привели несколько связанных пленников, расчленили их, а затем сожгли.
Дым поднимался к небу, Пол вдохнул его и испытал немалое наслаждение.
И тогда он распростер крылья и по широкой спирали слетел к тем, кто ждал его на нижней террасе. Они поклонились ему – о да, они поклонялись ему и играли ему музыку на инструментах, которые выли, дребезжали и клокотали. Он расхаживал среди своей паствы, то и дело выбирая кого-то, чтобы пронзить, разорвать своим огромным клювом и когтями. И всякий раз, как он это делал, собрание взирало на него со священным ужасом и очевиднейшим удовольствием.
Затем к нему приблизился некто в медном оплечье, усеянном бледными, медленно тлеющими камнями; в руке у него был стальной трехрогий посох, увенчанный коптящим белым пламенем.
Он пошел за светом и светоносцем в глубь темных покоев одного из зданий – кособокой металлической структуры с покатыми полами и наклонными стенами. В ней было сыро и темно – ни единого окна; затхлый воздух отдавал благовониями. Где-то там на большой глыбе мрамора, холодная и неподвижная, лежала женщина; свечи горели у нее в ногах и в головах, а единственные одеяния составляли ожерелье и пояс из алых цветов, уже тронутых коричневым тлением.
Волосы у нее были цвета белого золота – почти белые на самом деле, – а губы, соски и ногти выкрашены в лазурь.
Издав долгую нежную трель, он взошел по ступеням, на алтарь – и на женщину. Ударив ее раз когтистой лапой и дважды – клювом, он запел, обволок ее своими крыльями и начал медленно двигаться. Тот, с посохом, ударял им о ледяной каменный пол в мерном и неспешном ритме, а белое пламя кидало по истекающим влагой стенам тревожно пляшущие тени.
Немало прошло времени, прежде чем женщина открыла затуманенные глаза, и еще больше – пока навела фокус и пошевелилась. И лишь затем на устах ее затеплилась улыбка.
Когда они трое вышли из храма, прочие уже собрались, и еще больше народу подымалось из глубин и спускалось с вышних уровней города. Бряцание, вой и тарахтение музыки выросли до колоссальных масштабов, а размеренное клацанье, доносившееся из грудных клеток собравшихся тварей, звенело ему контрапунктом.
Далее началась длинная процессия, возглавляемая светоносцем, и двинулась она через все слои окружающего мир, уходящего в море города. Они останавливались в красных палатах и шли то над морем, то под, и воды шестикратно меняли цвет. Огромные кирпичного цвета черви приплывали и сопровождали их – безглазые, глухо гудящие, полосатые и вращающиеся вокруг своей оси, – а пространство стелилось складками, так что перспективы стремительно пропадали и возникали снова. Стон могучего гонга возвещал их прибытие и провожал уход.
В день, когда на свет появилась его дочь, небеса сделались еще темнее. Наскай металась, рыдала и вскрикивала, а затем лежала, холодна и недвижна, как в тот день на алтарной глыбе. Горы пели громами, и падал багряный дождь, водопадами крови низвергаясь по террасам в далекое море. Дитя назвали Ниалит, и тамбурин с костяной флейтой вторили этому звуку.
Когда она распростерла крылья и воспарила над миром, раздался шум, подобный грому, и рога желтого света били впереди нее.
Она будет властвовать над ними десять тысяч лет.
Он же взлетел на высочайший пик черного хребта и обратил там себя в камень, дабы ждать – ждать Талкне, Змея Недвижных Вод, который явится оспаривать у него землю Код. Паломники текли рекой к этому месту, а Ниалит приносила у стоп его богатые жертвы. Продромолу – так они звали его, Отец Века, Отверзатель Пути, и неустанно пели ему гимны и омывали медом и пряностями, вином и кровью. Дух его возносился и пел в сиянии над горами, и пустоши корчились под пятою его и сворачивались, как молоко.
Сквозь блекнущую ночь пал он к свету…
…и пробудился, чувствуя себя хорошо, как никогда.
