Тем временем водоворот лестницы становился всё теснее и теснее. Мы задевали бёдрами за перила, а процессия за нами растянулась на много пролётов вверх. Мышцы сводило, но нас согревала мысль, что осталось уже недолго и скоро можно будет сделать перерыв. А ещё позже Н. П. похоронят, и станет совсем легко.
Но вот, когда до первого этажа оставалось совсем немного, мы упёрлись в поворот, из которого было никак не выбраться. Дальше гроб не шёл, как бы мы не исхитрялись. Дима сбегал вниз – да, это был последний пролёт, но мы застряли в повороте как в бутылочном горлышке.
Нервическая родственница Н. П. и здесь стала авангардом поиска выхода. Через несколько минут метаний она прибежала с заявлением:
– Там есть пожарная лестница.
Через площадку с лифтом мы вшестером выбираемся на скользкую скрипучую лестницу. На улице бодрящий мороз, но мы не мёрзнем, потные и напряжённые. Проходы здесь ещё уже, гроб можно разворачивать и над перилами, но вот места для ног остаётся совсем немного. Ну ничего, осталось чуть-чуть.
Первым поскользнулся работник ритуальной конторы. Пытаясь восстановить равновесие, он выпустил гроб из рук, и всю нашу конструкцию перекосило, но на какую-то секунду или две мы всё-таки выстояли. Но затем удар судьбы постиг и нас с Димой – кто из нас споткнулся, а кто поехал на льду, уже не столь важно. Мы все вшестером смялись под гробом, который соскользнул с наших тел и, перевалившись через перила, упал на землю.
Вполне свежий и даже бодрый труп Н. П. вывалился из гроба, упавшего набок. Я лежал плашмя на решетчатой лестнице и смотрел ему прямо в глаза. Он громко и чётко сказал:
***
Мы сидели за столом на кафедре среди высоченных покосившихся книжных шкафов. Н. П. вновь достал из кармана большую визитницу, в которой он держал картонные макеты гробов разного масштаба. Он аккуратно положил использованный им гробик на предназначенное для него место с подписью.
– Нет, слушайте, ну это никуда не годится. Мало того, что это крайне непрактично, так ещё и эта гигантомания. Кто вам такое закажет, я ума не приложу. Я бы лично ни за что не захотел жить в таком доме, – он улыбнулся, – а умирать – тем более.
Я понуро свернул листы проекта и упаковал их в тубус. Тихо попрощавшись, я вышел во двор института и закурил на скамейке. Дела мои обстояли плохо. Около меня лежала газета с заметкой о пожаре в ГИТИСе. Лучше бы Архитектурный сгорел, к чёртовой матери! Я стал обдумывать план поджога, потому что думать о чём-то другом было совсем скверно.
Н. П. вышел из института, весело постукивая тросточкой. Завидев меня, он подошёл и присел рядом.
– Слушайте, я вам помогу. Вижу, талант у вас есть, просто амбиции не в коня корм. Не хочу, чтобы у вас были какие-то проблемы, ещё зарубят на защите… В общем, есть у меня старые черновики, там только до ума довести. Экологически чистый особняк.
Я понуро закивал.
– Понимаю, неудобно, плагиат, все дела. Но я же вам дарю идею. Не хочу, чтобы вы расстраивались. И вообще, слушайте, вам действительно не к лицу
Он некоторое время сидел, улыбаясь собственным мыслям.
– Ладно, – сказал Н. П., поднимаясь. – У меня сегодня ещё есть дела, а вы пока отдохните морально. А завтра созвонимся.
СТО ФАКТОВ ОБО МНЕ
1. Мои родители познакомились в институтском общежитии. У отца была приоткрыта дверь – и мама зашла туда, чтобы предупредить об этом хозяев комнаты. Но там никого не было, зато царил жуткий бардак, устранением которого мама и занялась. Когда папа и его сосед вернулись с пьянки, их ждала чистая комната.
2. Мои родители поженились спустя полгода после знакомства. В ходе празднования компания гостей каталась на трамвае и пила «Три топора». Соседи подарили им библиотечную «Анну Каренину». Через полгода я появилась на свет.
3. Говорить я научилась раньше, чем большинство детей. Моё первое слово, если верить маме, – «кастрюля». Читать и писать я научилась тоже рано – в четыре года. У меня врождённая грамотность, может быть, потому что оба родителя – гуманитарии.
