Но на тренировку с Виктором пошел, и там ему сразу понравилось. Начал осваивать приемы владения мячом. Увлекся. Отнять у него мяч становилось просто невозможно. Тренер включил его в команду запасным. Правда, на первой же игре Веньку удалили с поля: подрался с защитником, а разговаривая с судьей, покрутил пальцем у виска. Команда потом долго обсуждала, оставить его или выгнать. Венька поклялся быть дисциплинированным, и действительно больше не хулиганил на поле. Так и пошел парень. Попал в сборную города (несостоявшаяся мечта самого Виктора!), участвовал в спартакиаде республики, после чего ушел с завода, стал играть в «Динамо», а служил или числился на службе в славной милиции города Ленинграда.
«Это Витя Шувалов его подтолкнул», — говаривал потом дядя Толя. А сам Виктор уже и не мог бы сказать с точностью, он ли это придумал, он ли подтолкнул…
Санитарная машина отъехала. Люди стали потихоньку расходиться. Цех за спиной Виктора постепенно набирал свой привычный рабочий гул, и уже нельзя было различить, все ли начали работу, не стоит ли в молчании чей-нибудь станок. От одного станка музыка цеха не меняется.
На заводском дворе неярко тлела неприглядная городская весна: парили остатки неубранного черного снега и несколотого льда, источали свои нечистые слезы серые сосульки, прилепившиеся к закопченному карнизу; кажется, даже слегка пригревало, хотя солнца не было видно уже много дней подряд. В этой весне не чувствовалось ни свежести, ни бодрости. Где-нибудь на Неве, на островах, она была, наверно, заметнее, веселее, а тут только лишь размаривала да куда-то звала. То есть просто тянула за душу, поскольку никуда ты сейчас отсюда не можешь ни уйти, ни уехать…
Возвращаясь к верстаку, Виктор завернул по пути к своему тезке, который работал всего через один станок от старика Ананьича и должен был видеть, как все случилось.
— Понимаешь, — начал Сухаренков, как бы оправдываясь, — я увидел его у стенки. В общем, выключил он станок и подошел к стенке, прислонился — вроде устал или голова закружилась. Потом, гляжу, сползает старик по стенке на пол. Тут мы, кто был поблизости, кинулись к нему, но подхватить не успели. Упал — и ни слова. Ну, вызвали доктора… С первого числа на пенсию собирался…
— Ты подожди меня после смены, — попросил Виктор.
Из цеха они вышли втроем — Виктор, Сухаренков и Гринько — и вместе пошли потом по улице, как хаживали в свои молодые годы. Шли и долго молчали, чего никогда не бывало с ними в те молодые годы. В середине вышагивал Сухаренков, который со своей белой, окончательно поседевшей головой и с палкой в руке выглядел среди них старейшиной. Он же произнес и первое слово, когда поравнялись с известной в этом районе забегаловкой по имени «Ромашка».
— По-христиански-то полагалось бы помянуть дядю Толю, — сказал он.
— Еще не похороны, — осудил его Виктор.
— Мало тебе этого! — жестковато обронил Гринько, кивнув на палку, с которой Сухаренков теперь, после больницы, не разлучался.
И опять им пришлось сколько-то времени прошагать в молчаливом размышлении, как бы заново осваиваясь в своем тройственном союзе, давненько, правда, не собиравшемся в полном составе. Поотвыкли они все-таки друг от друга, и теперь даже не поймешь и не вспомнишь, как же все это произошло. Ничего в их отношениях вроде бы не изменилось. Они ежедневно встречались на работе, мимоходом шутили, делились новостями, если таковые случались, могли из-за чего-то поспорить, но тут же и помириться, поинтересоваться домашними делами — как там, все ли здоровы, привет всем! Никогда не забывали они о своей дружбе, помнили, что не чужие друг другу, и всегда знали, кого где искать, если понадобится. И находили, когда возникала такая надобность. Только вот возникала она в последние годы все реже и реже, совместные походы и беседы постепенно прекратились. Скорей всего, начал сказываться возраст, которого они хотя и не замечали, но который творит свое дело и тогда, когда его не хотят замечать. Проходит молодость — кончаются хороводы. А что за ними?
Этого они, возможно, не знали.
В молодости почти все идет по установившимся общим правилам — и дружба, и любовь; в зрелом возрасте у каждого все по-своему…
Первым, если теперь припоминать, женился Петя Гринько, самый из троих серьезный и обстоятельный. Взял какую-то «не свою», ученую и сразу начал ловко и тихо ускользать после смены домой. Потом появилась у Виктора Тоня, уже «своя», заводская, однако ни ей, ни Виктору, когда они бежали в конце дня к проходной, третьего спутника не требовалось.
Виктоша, как его тогда именовали, остался на время один. Но вскоре напал на подходящую компанию и освоился в ней. Там тоже обожали совместные походы и беседы — походы в сторону питейных «точек», беседы «об выпить и закусить», собственно — не столько «об закусить», как «об выпить». Пошел парень по этой новой дорожке скорым ходом. Ко времени своей свадьбы преуспел настолько, что напился на ней до чертиков, и пришлось Виктору и Пете Гринько ополаскивать молодожена холодной водицей, чтобы посвежее выглядел.
