Зато незванно-непрошенно вдруг приснилась Зарница. То есть он не мог бы сказать с полной уверенностью, что это она, но по каким-то признакам угадывалось, что она. Веселая и озорная, она и его звала к веселью, призывала на легкое, бездумное баловство, когда можно ничего не стыдиться, никого не бояться, ни перед кем не надо отчитываться. И он тянулся, он приближался к ней… И вот уже слышал ее дыхание, ощущал под рукой ее наготу, и все это было настолько реально, отчетливо, что даже и потом, пробудившись и обнимая свою покорную полусонную Тоню, он все еще помнил и видел ту, приснившуюся. Он был с Тоней, и Тоня была с ним, и дыхание он слышал Тонино, и ласкал ее, однако и та, другая, как-то при этом присутствовала…
Он долго не мог после этого уснуть и лежал с открытыми глазами, видя над собой тревожный, как бы вздрагивающий от дальних сполохов потолок. Слушал приглушенный гул ночного движения. Какую-то внутреннюю, не проявленную дрожь чувствовал и в самом себе, сознавая себя испорченным типом. Есть люди, которые изменяют своим женам, спят с другими женщинами, но не вспоминают же, лежа с одной, другую!.. А ему, главное, и вспомнить-то нечего. Ну, помелькало что-то в воображении, как на том заграничном экране, — и все, и больше ничего. Он честно и благородно распрощался с той женщиной, совершенно не собираясь к ней возвращаться. Он даже доволен был, что так у него все кончилось, не успев начаться. Ну что, если бы связался?
Нет, в жизни, в действительности у него все вышло так, как надо. В жизни у него — Тоня, и в этом суть. Но с чего же тогда этот сон? За сны человек не ответчик, но снятся-то они все же ему, а не кому-то другому…
Острая, почти болезненная нежность, к Тоне буквально пронзила его. Захотелось высказаться. Прошептать какие-то искупительные, исповедальные слова… Нет, признаваться не надо — зачем делать больно, зря беспокоить? Только бы как-то напомнить, что он ни в чем не изменился, что все у них по-прежнему, что он будет любить и защищать ее всегда, как обещал в самом начале.
Он повернулся к Тоне. Она уже ухитрилась, в силу своей доброй способности, уснуть и спала спокойным, тихим сном.
Он закрыл глаза. Перед ним, как бы повторяя сумятицу его взбаламученных мыслей, помелькало что-то неопределенное и туманное, — помелькало и успокоилось. Спокойнее стало вообще. Он почувствовал, что засыпает, и не стал противиться.
Так он и заснул не провинившийся и вроде как виноватый.
Он не сразу почувствовал, что в цеху что-то происходит, и продолжал себе прилаживать деталь к детали, постепенно заполняя ими литой, крашенный суриком корпус. Шла размеренная знакомая работа, привычная и не сильно утомляющая — каждодневная.
Но вот остановились станки, что жужжали поблизости, за спиной. Тишина как будто тронула его за плечи. Он оглянулся. И увидел, что токари уходят от своих умолкнувших станков к средним воротам цеха. Туда смотрел и его сосед Слава Курейкин. Он положил неосторожно ключ, ключ звякнул, и этот звук, которого в другое время никто и не услышал бы, получился теперь громким, как вскрик.
— Что там случилось? — спросил Виктор.
— Надо посмотреть, — сказал Слава.
Они тоже пошли вслед за другими, недоумевая и гадая. Митинг? Так об этом объявили бы заранее. Несчастный случай?..
Люди останавливались, не доходя средних ворот, и там уже собралась немалая, все нарастающая толпа. Слышались негромкие, какие-то растерянные голоса:
— Еще утром… Никто и не думал… Ни разу не пожаловался…
Виктор протолкался внутрь людского полукольца и увидел на полу, на носилках старика Волобуева. В своей чистой, аккуратной спецовочке он лежал спокойно и подобранно, руки были вытянуты вдоль тела, а на лице застыло чуть недовольное выражение, как будто он хотел сказать: «Ну чего столпились? Работать надо!»
Виктор присел на корточки и позвал:
— Дядя Толя!.. Ананьич!
