Кто-то сказал ему сзади, что бесполезно звать, что врач уже был и сказал… Но Виктор не верил, что Ананьич уже ничего не слышит и не воспринимает. Когда он сам умирал — маленьким еще, в блокаду, — он почти все помнил. Перед этим долго было голодно, все время хотелось есть, даже ночью он просыпался от голода, а потом вдруг пропала всякая охота к еде. Дадут хлеба — он пожует немного и уже дремлет. Станут поить чаем — ему не хочется. И вот как-то вечером он почти совсем заснул, ничего ему больше не надо было, ничто не интересовало. Но когда вернулась с работы мать — помнил хорошо. Почувствовал, как заволновалась она, забеспокоилась, слышал, как подошла к нему двоюродная сестренка, дядина дочка, и как уговаривала съесть кусочек хлеба, а потом съела сама, и он даже обрадовался, что к нему больше не пристают. Только жаль было маму, которая вдруг начала плакать и приговаривать: «Он умирает, он умирает». — «Мне хорошо, мама!» — хотелось успокоить ее, но это было и без слов понятно, а если понятно — зачем зря говорить, тратить силы?.. Потом двоюродная предложила: «Тетя Катя, давайте наденем ему новый костюмчик, который он любит». — «Это еще зачем?» — испугалась мама. «А он, может, порадуется и поест».
Он все это слышал, все сознавал. Потому-то и теперь ему думалось, что так же все слышит и сознает дядя Толя. Смерть — Виктор уже знал это — наступает не сразу, не мгновенно, и если уловить нужный момент, то можно, наверно, и остановить, задержать ее, вернуть человека к жизни. Возвращают же теперь. И даже тогда, в блокаду, вытащили его, маленького, из предсмертной дремы. Действительно, надели на него любимый матросский костюмчик, который раньше только на праздники надевали, и вдруг вспомнилось ему что-то летнее, светлое, доблокадное, когда так легко бегалось по двору, когда так хотелось после беготни схватить хороший кусок хлеба с маслом, — и этого воспоминания, этих пробудившихся, вспыхнувших силенок как раз хватило на то, чтобы съесть какую-то кашицу и выпить горячий чай с очень черным колючим хлебом. После этого он сразу уснул — уже от сытости. Произошел перелом…
К носилкам подошли санитары, и Виктор отступил.
Санитары подняли носилки. Люди расступились перед цеховым патриархом, которого знали тут все и, казалось, всегда. Несколько человек, и Виктор тоже, направились следом и проводили старика до ворот. Там остановились. И Виктор вдруг почувствовал, как на глаза его наплыл туман, а сквозь туман хитровато улыбнулся молодой дядя Толя, тогдашний цеховой активист.
«Кто из вас Шувалов — шаг вперед!» — скомандовал он.
Почему именно Волобуев принимал тогда новое пополнение из заводского ремесленного училища, Виктор уже не помнил и объяснить не смог бы: дядя Толя никогда не был начальником.
Однако встречал он, и строго.
Виктор выступил вперед.
«Значит, у тебя уже пятый разряд?»
«Так присвоили».
В то время тарифы были несколько другие, и всем ремесленникам давали при выпуске четвертый разряд, а Виктору отвалили сразу пятый.
«А ну-ка, пойдем к чертежу».
Чертеж оказался слишком сложным, и Виктор в нем подзапутался.
«Ну, вот так, — сказал Волобуев. — Что легко присваивается, то легко и снимается. Поработай пока по четвертому, как все».
Потом он не раз подходил к верстаку Виктора, спрашивал мастера, как слесаренок справляется с делом, и через какое-то время стал ходатайствовать, чтобы Виктору вернули пятый разряд.
Однажды он спросил:
«Отец у тебя на фронте погиб?»
«На фронте», — соврал Виктор, постеснявшись сказать правду.
«Я так и понял, — сочувственно продолжал Волобуев. — Так что, если я по праву фронтовика дам тебе какой-нибудь совет, ты уж особо не брыкайся. Ладно?»
«Ладно», — согласился Виктор с некоторой осторожностью.
«А первый совет такой: учись работать, но продолжай и учебу. Без образования хорошим рабочим не станешь».
В другой раз он завел разговор о друзьях, как их выбирать.
«Я только со своими», — сказал тогда Виктор.
«Верно, чужих у нас нет, все свой — и герои, и воры. Ну вот, скажем, Венька-сорняк — сильно он тебе нравится?»
«Парень как парень».
«А на мой взгляд — шпана или около того. Главное — он над тобой верх берет. Не ты командуешь, а он».
«В дружбе командиров не бывает», — несколько строптиво, но, в общем-то, справедливо возразил Виктор.
«Ну, смотри, смотри, — не стал спорить дядя Толя. — Подумай все-таки».
Виктор посмотрел, поразмыслил, побывал из-за Веньки разок в милиции, понял, что неплохо бы и отвязаться от него, но не представлял себе, как это сделать. Ведь уже подружились. И товарищ Венька был надежный — полезет за тебя в огонь и в воду, а уж в драку — и просить не надо. Горячий и шебутной, заводился он с полоборота. Сам Виктор в ту подростковую пору тоже легко заводился, так что вместе они запросто могли впутаться в какую-нибудь историю.
«Не сносить нам с тобой головы, Витька!» — бравировал Венька.
«А что, если ногами будем работать?» — неожиданно для себя предложил Виктор.
«Футбол, что ли?» — скривился Венька и цыкнул на тротуар.
