Со временем все наладилось, правда; школу закончил с пятерками и четверками, документы в институт отнес. «Буду, буду инженером, мама, раз тебе так хочется!» И первые три экзамена сдал на «хорошо» и «отлично». Пошел на четвертый — на математику устную. Парнем он был всегда компанейским, так что и на экзамены вместе с одним дружком ходил — Тухтаносовым. В этот раз тоже так. Взяли они билетики, стали готовиться и чуть ли не в одну и ту же минуту отвечать начали, только разным преподавателям. Виктор на все свои вопросы ответил, задали ему дополнительный. Он знал, как ответить, но посмотрел зачем-то на своего дружка. Тот явно засыпался. Стоит с бумажкой в руках — и ни слова, все равно как язык отнялся. Виктор забеспокоился, потому что у парнишки этого мать в больнице умирала от рака. Она и сама уже знала, что дни ее сочтены, и только об одном просила сына: «Как сдашь экзамен — приходи в наш садик и покажи на пальцах, на сколько сдал». Хотелось женщине умереть спокойно, с сознанием, что сын уже определился в жизни. И сын ходил к ней в этот садик вместе с Виктором. А в этот раз… Стоял-стоял парень перед учителем, потом закрыл лицо руками и выбежал в коридор. Виктор тоже разволновался, сбиваться начал. И получил «тройку», которая выбила его из ряда счастливцев.
Его приятель на следующий год опять пошел сдавать экзамены и все-таки поступил, потом в аспирантуре остался, теперь в ученых числится. Вот тебе и Тухтанос! Это такое школьное прозвище у него было. А Виктора как-то не вовремя — весной — призвали на флот, вернулся со службы — женихаться начал. Уже взрослым мужчиной окончил, правда, вечерний техникум, диплом получил, и сразу предложили ему мастером в своем же цехе работать. Отказался. Подумал, что маловат будет заработок, а может, и хлопот да забот побоялся. «Не по мне это», — сказал. И остался опять, как был, простым слесарем-сборщиком. То есть, может быть, и не простым, может быть, лучшим среди других слесарей, но все-таки не инженером и не мастером.
А мать-то всю жизнь мечтала, что ее сын будет ходить на работу в белой рубашке с галстуком.
Не получилось.
Не получилось в семье своего инженера, и не сладилось у нее дело с другим, пожилым, инженером, который готов был войти в ее семью…
Екатерина Гавриловна улыбнулась, еще раз ополоснула лицо водопроводной водой, не успевающей остыть даже ночью, и стала не спеша вспоминать, как было у нее с этим инженером.
В тот год тоже выдалось теплое лето, хотя и не такое душное, как нынешнее. Виктор служил на флоте, ему было уже за двадцать, а сама она постепенно переходила из того доброго возраста, когда тебя все называют по имени, в совершенно другой, когда к тебе начинают почтительно обращаться по имени-отчеству. Для старых-то фабричных подружек она еще оставалась Катей и Катюшей, но для новеньких уже становилась Екатериной Гавриловной.
Инженер, которого она помнила с самых первых своих шагов на фабрике, все еще называл ее по старой привычке Катюшей. И вот как-то под выходной остановил он ее за воротами и сказал:
— Не хочешь ли ты, Катюша, прогуляться по морю-окияну на остров Валаам?
— Давно хочу, Станислав Егорыч, да никто не приглашает, — задорно ответила Екатерина Гавриловна.
— Так вот я приглашаю, — говорит.
— Местком, что ли, организует?
— Лично я. Имеется двухместная каюта первого класса…
Тут задор и всяческое лукавство в момент слетели с Екатерины Гавриловны и стало с ней твориться что-то непонятное и сумбурное. Все смешалось и спуталось: возмущение и благодарность, обида и радость, боязливость и отвага. Вдруг пробудились, воспрянули жаркие токи промелькнувшей где-то вдали молодости. Сильно захотелось на этот почти что сказочный остров, на котором побывали чуть ли не все знакомые, а ей всегда что-нибудь да мешало. То боялась сына оставить, то не хотела ехать без него, когда он подрос, то, наконец, жалко было даже тех небольших денег, что полагалось доплатить… «Соглашайся, не раздумывай, дурочка!» — подбадривал и торопил ее какой-то доброжелательный голос.
И все-таки она обиделась:
— Это как же вы рассудили, Станислав Егорыч? Приняли меня за какую-нибудь…
— Ну зачем же так-то, Катюша? — обиделся в свою очередь и инженер. — Мы ведь не первый день знакомы, и, в общем-то, мне давно хочется поговорить с тобой в каком-нибудь спокойном уголке.
— Поэтому вы и решили прямо в каюту?
— Да, в общем-то, наверно, снахальничал.
Он, кажется, неподдельно смутился, и она подумала, что вся эта ухажерская лихость его была порождена тоже смущением и нерешительностью. Подумала, пожалела инженера и неожиданно смягчилась:
— Хоть бы поухаживали немного для начала-то…
— Именно это я и собираюсь предпринять, — оживился инженер. — Куда прикажете вас проводить?
