Он проводил ее до дому, рассказывая по дороге о своей покойной жене. Они прожили душа в душу больше тридцати лет, пережили в разлуке войну, вырастили детей, а в последний год перед ее смертью начали непонятно ссориться, обвинять друг друга в несуществующих винах, ему до сих пор очень трудно от всего этого. Как-то не так жилось… Екатерина Гавриловна тоже рассказала кое-что о своей жизни, о своей доле. А под конец взяла да и согласилась поехать вместе с ним на Валаам.
Никогда бы раньше не подумала, что можно так осмелеть, но вот, оказывается, можно. Инженера она уже не боялась и поняла, что хозяйкой положения будет сама, не он. Рядом с ним она чувствовала себя молодой, обожаемой, и это ощущение многого стоило. Сильно тянул к себе и красивый остров, о котором столько было слышано. Почему же не съездить туда с приятным спокойным человеком?
Теплоход отправлялся в тот же вечер, поэтому Станислав Егорович остался ждать ее на улице. Она быстренько умылась, причесалась, переоделась, схватила свою воскресную сумочку и проворно выбежала на улицу — действительно как в молодости.
И был потом белый многоярусный теплоход, слегка оглушенный музыкой, заполненный празднично одетым и празднично возбужденным народом. Люди бродили по палубам, стояли у бортов, где-то бренчала гитара и пытались петь. Все это напоминало большой взбудораженный муравейник, только здесь не занимались перетаскиванием с этажа на этаж хвоинок, личинок или мертвых комариков, как делают это муравьи, здесь просто сновали праздные люди, словно чего-то искали, но не находили. И вместе со всеми бродили, стояли то на носу, то на корме Екатерина Гавриловна и ее инженер. Смотрели сперва на берега Невы, памятные инженеру по годам войны, потом — на неоглядную умиротворяющую гладь тихой в тот вечер Ладоги. Говорили мало, отдаваясь красоте и покою, царившему во всей природе и особенно приятному после громоподобной музыки.
Отдаваясь, но нелегко обретая его.
Екатерина Гавриловна все еще не могла окончательно освободиться от беспокойства, которое вселилось в ее насторожившуюся душу еще при первых словах Станислава Егоровича у фабричных ворот. Она и здесь, на пароходе, часто оглядывалась, опасаясь встретить кого-нибудь знакомого, и даже ходила рядом с инженером как-то бочком, чуть отстранясь, как и должна, по ее мнению, ходить случайно присоединившаяся к мужчине попутчица. Присоединившаяся только для совместных прогулок по палубе, не больше. Она и разговаривала с ним, как случайная и малознакомая, и о таких предметах, о которых говорят все. Смотрите, какое чистое небо… какая шелковая вода… какая смелая чайка.
Так вот и шло.
Но, оказывается, даже через такой разговор может со временем возникнуть или углубиться близость между людьми. Даже такими избитыми словами можно высказать нечто серьезное, глубинное, годами таимое в душе, под пластами одиноко прожитых лет, под пеленой житейской усталости, под притворным равнодушием к телесным радостям жизни. Она не сразу заметила и не вдруг осознала пробуждение чего-то давнишнего, полузабытого и вроде бы уже незаконного для ее возраста, а когда почувствовала и осознала — светло ужаснулась. Неужели это она? Неужели еще не все и не совсем в ней уснуло, а только лишь дремало, ожидая этого неожиданного дня?
Ее спутник вел себя спокойнее и проще. Хорошо, не торопясь, поужинав, выпив две рюмки коньяку, он продолжал откровенно ухаживать, делая это, правда, деликатно, не грубо и не глупо, не так, как пытались в разное время другие мужчины — и тем отталкивали ее. Деликатность и предупредительность инженера льстили Екатерине Гавриловне, были приятны ей и вызывали не только чувство благодарности, но и гордости. Вспоминая о предстоящей ночи, она еще немного побаивалась, но ходить вот так под руку с умным солидным человеком, слушать его и отвечать ему, вместе с ним смотреть на утопающее в озере большое красное солнце, на шелковые волны, расходящиеся от теплохода, как длинные усы, — все это было хорошо и приятно. В этом, наверное, и заключалась в тот час вся ее любовь. Если уместно здесь такое запоздавшее слово…
На палубе оставалась уже одна молодежь, когда Станислав Егорович предложил:
— Не пора ли нам на отдых, Катюша?
— Да, время-то уже к тому.
Она сказала это самым обыденным тоном, как если бы речь шла просто о переходе на другую палубу, но в ожидающей душе ее снова что-то встрепенулось, словно бы пробуждаясь, затем само собой или под воздействием чего-то сникло. «Нет, нет, — сказала она себе, — ничего не должно быть!»
Хотя в каюте было сумеречно, свет зажигать они не стали. Екатерина Гавриловна даже еще больше, еще ниже опустила плотную шторку и некоторое время постояла перед темным окном.
— Мне, может, выйти пока? — догадался Станислав Егорович.
— Да, пожалуйста…
Но и после того как он вышел, она еще долго не раздевалась, стояла и думала, нельзя ли где-то укрыться, куда-то уйти.
Когда инженер вернулся, она лежала лицом к стене и сказала только одно:
— Спокойной ночи, Станислав Егорыч. Я уже сплю.
