Дрожащим голосом признаюсь:
— Я знаю. И мне бесконечно жаль, что так вышло. Что тебе больно. Но мои чувства к ней… они настоящие. Впервые за долгие годы — настоящие. И её чувства… — Умолкаю, перед глазами встают её слёзы, её боль. Сердце сжимается от вины и любви. — Она тоже пострадала сегодня. Оксана её унизила. И теперь Соня хочет уехать. Она заперлась в своей комнате, не хочет меня видеть.
Инна стоит, опустив голову, её плечи вздрагивают. Наконец поднимает на меня глаза, в которых застыли слёзы:
— А ты… любишь её? По-настоящему? Не как очередную Оксану?
Этот вопрос пронзает меня насквозь. Люблю ли я? Никогда не произносил этих слов даже про себя. Но…
— Да, — выдыхаю, чувствуя, как с души падает тяжёлый камень. — Кажется, да. Люблю.
Страшно до дрожи. И… так освобождающе.
Инна вздыхает глубоко, по-взрослому:
— Блин, пап… — Неожиданно обнимает меня: — Это же так сложно! И для неё… она же простая девчонка. А ты… ты — Артур Пронский. Что будет потом? В Москве? Сплетни, осуждение…
— Не знаю, — признаюсь честно, обнимая её в ответ. — Знаю только, что не могу её потерять. Не сейчас. Не после… после этого. — Имею в виду тот поцелуй, ту искру надежды, которую Оксана едва не загасила. — Помоги мне, Инна. Поговори с ней, пожалуйста. Она тебе доверяет. Она не хочет тебя ранить, это ясно. Объясни… объясни про Оксану. Что это прошлое. Что я… — Запинаюсь, не в силах произнести главное: — Что я не играю с ней.
Инна отстраняется, смотрит долгим, изучающим взглядом. Потом резко кивает:
— Ладно. Я поговорю. Но только потому, что вижу — ты не шутишь. И потому что Соня… она и правда особенная. И она плачет там одна, наверное. — В её глазах мелькает что-то тёплое, почти материнское. Забота, преданность. — Идиоты вы оба, конечно. Это ж надо было так вляпаться… Но… я попробую как-то всё уладить.
Поворачивается и выходит.
Остаюсь один. Надежда, тоненькая ниточка, протянутая дочерью, согревает изнутри. Но страх не отпускает. Что, если Соня не захочет слушать? Что, если боль окажется сильнее? Что, если она уже уехала?
Не могу сидеть сложа руки. Выхожу на террасу. Стою в темноте, не отрывая взгляда от её окна. Там горит свет. Она там. Моя Соня. Моя «искренность, которая так редка». Моё потрясение. Мой свет, который я едва не погасил своим прошлым.
Но я не сдамся. Буду ждать. Стоять здесь всю ночь, если понадобится. Бороться. За неё. За нас. За эту хрупкую, безумную, единственную в своей жизни любовь.
Каждый удар сердца — как молитва. Каждая секунда — как вечность. Но я буду стоять здесь. Потому что она стоит того. Потому что эта любовь — настоящая. Потому что я наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь.
Не уехала. Не смогла. Словно невидимые нити удерживают меня здесь, приковывают к этому месту, к нему. Или просто не хватает решимости оборвать последнюю ниточку этой едва возникшей связи, которая ещё теплится в моём сердце?
Сижу на балконе, кутаюсь в плед, хотя ночь тёплая. Внутри всё заледенело, пустота разъедает душу. Смотрю на море, серебристое под луной, слушаю тишину — тишину после бури моих слёз, после стука в дверь — сначала его, потом… Инны.
Инна. Она пришла примерно через час после его ухода. Постучала тихо:
— Сонь, это я. Открой. Пожалуйста.
Не могла не открыть. Вина перед ней — ещё один острый нож в моём израненном сердце.
Она вошла, увидела моё опухшее от слёз лицо, рюкзак на полу — и просто обняла. Крепко, как я тогда, после её ссоры с Артуром.
— Дурочка ты моя. — ласково сказала она. — И папа мой — дурак. Большой, сорокадвухлетний дурак. — Рассказала мне всё, что знает. Про Оксану — как та изменила ему с партнёром по теннису. — Представляешь? Какое пошлое клише! — подруга закатила глаза, громко фыркая. Потом торопливо изложила дальше: про их громкое расставание полгода назад, про то, что он её ненавидит. Про то, что Оксана — патологическая врунья и манипуляторша. — Она специально приехала, чтобы нагадить, Сонь! Узнала, где он, и примчалась! Она не могла смириться, что он выкинул её из своей жизни! — Пауза. — А про тебя… про вас… папа сказал, что… что у него настоящие чувства. К тебе. Он сказал… что любит тебя. — Произнесла это с трудом, но произнесла. — И я вижу, что он не врёт. Он… он другой с тобой. Не такой, как всегда. Мягче. Глупее, что ли. — она пытается шутить, но в глазах стоят слёзы. — И ты… ты тоже его любишь? По-настоящему? Не потому что он богатый и красивый?
Я не могла солгать. Кивнула, опустив голову.
— Да. По-настоящему. Безумно. И очень страшно, Инн. Я не знаю… как это…