Я проснулся от ужасного толчка, отбросившего меня к стене купе. Тусклое красное свечение лилось через иллюминатор, освещая интерьер странными кровавыми отблесками. Я с трудом подполз к иллюминатору и выглянул наружу. Моему взору предстало самое странное зрелище, когда-либо виденное человеком. Часть стены обрушилась, открыв гигантскую пещеру, а вместе со стеной рухнули в провал и остальные вагоны, превратившись в спутанную, искореженную массу стали. Мой вагон почти миновал его и застрял в тоннеле, хотя последний иллюминатор, из которого я выглядывал, казалось, висел в воздухе. Но мое внимание привлекли не разбитые вагоны, из которых доносились вопли отчаяния и агонии, а сама пещера. Это была не просто пещера; это был огромный подземный город с широкими мраморными улицами, ведущими в ад пламени и лавы. В этом жутком свете возвышался величественный белый дворец, украшенный золотыми спиралями, а ближе ко мне – золотой храм Солнца с его ярусами блестящих желтых лестниц – ступеней, истертых ногами многих поколений.
Над лестницей возвышалась огромная статуя человека верхом на лошади. На нем было что-то вроде туники, а в поднятой руке он держал свиток, как будто предназначенный для чтения народу. Его лицо было обращено ко мне, и даже в этот безумный момент я был поражен тем, как неизвестный скульптор смог передать выражение искренней мольбы. Я и сейчас вижу его высокий интеллектуальный лоб, спокойные, полные сочувствия глаза и твердый подбородок так, как будто он всё ещё находится передо мной,
Затем какое-то движение привлекло мое внимание, и, клянусь, я увидел ребенка – живого ребенка, появившегося из горящего города и бегущего, задыхаясь, от волны раскаленной лавы, грозившей поглотить его в любой момент. Несмотря на все насмешки, которыми меня осыпали, я по-прежнему заявляю, что ребенок появился не из-под обломков и что на нем была туника, похожая на ту, что была на статуе, а не обрывок ночной рубашки или простыни.
Он был на некотором расстоянии от меня, но, когда он начал подниматься по сверкающим ступеням, я ясно увидел на его лице выражение безумной растерянности. В жутком сиянии истертая лестница странно поблескивала, ее золотая поверхность ярко сияла. Золото, вечный металл Солнца, украшало древние ступени. С медлительностью человека, готового упасть в обморок, он тащился вверх по ступенькам, а дыхание, казалось, вырывалось из его горла мучительными вздохами. Позади него светящаяся жидкость плеснула на ступени, и желтый металл Солнца начал капать в этот огненный котел.
Ребенок добрался до ноги лошади и уцепился за нее.
…Затем внезапно все вокруг затряслось, как будто я смотрел на мираж, в то время как прямо за моим вагоном в этом зловещем свете я увидел сверкающий изумрудно-зеленый поток, обрушившийся на меня, словно темное небо из сплошной воды, и за долю секунды до сокрушительного удара по спине, даже сквозь путаницу постельного белья отправившего меня в беспамятство, я, казалось, снова услышал безнадежный тон моего друга, говорящего:
– … разлом, образовавшийся в результате землетрясения.
После того, что показалось мне вечностью странных жужжащих звуков и необычных огней, я, наконец, распознал в окружающих меня предметах больницу. Люди с серьезными лицами наблюдали за мной. Позже мне сказали, что я бессвязно бормотал что-то о «спасении малыша» и другие столь же непонятные слова. От них я узнал, что поезд, следовавший в обратном направлении, был смыт, превратившись в груду обломков, таких же, как мой вагон, обе конечные станции полностью разрушены, и никого не нашли живым, кроме меня. Так что, хотя мне суждено стать безнадежным калекой, я не жалею о том, что мастерство и неутомимое терпение великого английского хирурга, доктора Томпсона, смогли поддержать слабую искорку моей жизни на протяжении всех тех недель, что я провел на границе между жизнью и смертью; ведь если бы он этого не сделал, мир никогда бы ничего не узнал.
Я часто размышляю о событиях той ночи, как будто они были не более чем причудливым, сюрреалистичным сном. Даже джентльмен с копной серебристых волос остается загадкой, потому что его так и не опознали, и все же в глубине моего сознания я все еще слышу его вежливый голос, спрашивающий о дополнительном спальном месте и упоминающий о его неотложной миссии в Париже. И каким-то образом он придает событиям той роковой ночи окончательный оттенок странности, и в моем сознании он становится их частью не в меньшей степени, чем ребенок на лестнице, пылающий ад, освещающий задний план, и огромная статуя неизвестного героя, протягивающая мне в жутком свете свиток, словно реликвию из затерянного Города Мертвых.