Хельс замолчал. Акме сидела с широко распахнутыми глазами, сильно сжав брови, голова опустилась, а ко лбу прижалась ладонь. Страшные голоса Иркаллы налетели, вонзились в неё, пробуждая то, что она силилась забыть, пряча воспоминания во тьме души.
— Акме?.. — в крайней тревоге выдохнул Лорен, коснувшись её плеча.
— То была Фая… — ответила Акме, взяв себя в руки и обратив к путникам глаза. — Девушка отказалась покориться им, и её лишили глаз, языка… лица… она была не способна выносить здоровых детей, посему её привязали к столбу, перерезали горло и сожгли… Пленных женщин в Коците жалуют мало… — пещера погрузилась в страшное молчание, и Акме горько усмехнулась: — Когда я вышла из Кура, я не знала, что и думать, живы ли вы или нет, я уже оставила надежду… но мне повстречался зараколахонский отряд, в Верну пришёл Гаральд, и в Кунабулу я отправилась с новыми силами, а после встретила Его Высочество Густаво.
Она с грустной нежностью оглядела Лорена, находя в нем занятные перемены. Он более не был отчужденно холоден и робок, как в начале их похода. Взгляд открыт, спина пряма, громким ясным голосом переговаривался он со своими спутниками, и тон его был не вежлив, а, скорее, по-теплому грубоват. Ей нравилась эта перемена. Она означала, что ему удалось найти общий язык со всеми, особенно с Плио, которая не могла и минуты продержаться без того, чтобы не взглянуть на него с неприкрытым обожанием.
Вдруг беседы их прервал холодный, громкий, хриплый, насмешливый голос Сатаро. Ласково, почти любовно, вычищая свой ужасающий кистень, он проговорил, негромко, но угрожающе:
— Я свыкся со странностями нашей барышни, свыкся с переменами в её настроении, с ненасытностью её огня, мне более ничто уже не кажется странным, но из всего того, что с нами приключилось, я не могу понять лишь одного. Вы радуетесь ей. Но я был там, с нею, и видел все: как на алтаре в агонии корчились и кричали люди, коцитцы бесновались, а она, — он небрежно махнул в сторону Акме, — стояла в одиночестве, привязанная к столбу, с избитым порезанным лицом, отбитыми ребрами, готовясь к смерти. Перед нею с отрубленными конечностями людскими забавлялся натравленный на нее медведь, — на пещеру опустилась молчание. — Поблизости не было ни целителя, ни атийца, — он с неприязнью поглядел на бледного как полотно Гаральда, — ни белокурого принца, — мирославцы загоготали.
— Сатаро! — оборвала его Акме.
— А ну замолчи! — рыкнул тот на неё. — Даже если бы ты не была обязана мне жизнью или обладала мощью всех Богов света, даже тогда я не позволил бы тебе говорить со мной в подобном тоне…
— На нас напали коцитцы, — воскликнул Элай Андриган. — Мы отбивались, я был ранен, со мною они потеряли много времени…
— И ты не перебивай меня, юнец!.. — тотчас зловеще пробормотал Сатаро, указывая на него кистенем, страшно гремя цепью.
Авдий положил руку на плечо полнхольдцу, призывая его к молчанию. Ягер решил подлить масла в огонь, перебив Сатаро и сказав:
— В куровской заварушке мы упустили её. Оказавшись на свободе, она так резво испепеляла чертей, разрезала коцитские глотки, что наши молодчики предпочли держаться от неё в стороне. Мы нашли её лишь через пару дней, трясущуюся от лихорадки, с раненым ребенком на руках, с еле живым Сатаро.
Акме вздохнула:
— Вы преувеличиваете…
— Вспомни, как Цесперий дни и ночи выхаживал тебя, — воскликнул Сатаро. — Не твой брат, целитель! Твоих дорогих друзей вовсе не было в Куре.
Поднялся шум. Возмущенный кеосский отряд зарычал и поднялся одной волной. Зараколахонцы в долгу не остались. Никто из них еще не хватался за оружие, но ветры напряженно забурлили.
Мирослав переводил беспокойный взгляд со своих подданных на кеоссцев и обратно, не желая встревать в спор, который мог кончиться потасовкой и жестоким подавлением со стороны многочисленных нодримцев и атийцев, извечных врагов Зараколахона, но он и не мог отказаться от своих ближайших помощников. Цере сдерживал своих, а Авдий Веррес своих, но это едва ли могло подействовать на них умиротворяюще.
— Каковы доказательства ваши в том, что вы были в Куре? — заносчиво восклицал Ягер, хотя все осознавали, что все это было лишь поводом для того, чтобы напомнить всем о старой вражде Зараколахона со всем миром.
— Акме, не от тебя ли понабрались они подобной дикости? — воскликнул Руфин, рука которого осторожно тянулась к оружию.
Мирославцы угрожающе зарычали и потянулись к оружию следом.
— Мне плевать, поверите ли вы мне, — спокойно сказал Лорен зараколахонцем. — Я хочу, чтобы она знала, что её действительно искали.
Он расстегнул верхние пуговицы тёмного колета, в свете костров сверкнула золотая цепочка, которую он снял и показал всем на вытянутой руке.
Акме замерла, узнав Звезду Атариатиса Рианора с Семью Лучами Благодати. Она решила, что никогда более не увидит столь дорогого её сердцу кулона. Лорен протягивал его сестре. Пальцами поворачивая во все стороны, любуясь ее сиянием, дотрагиваясь до засохшей крови, принадлежавшей и ей, и Фае, Акме воскликнула:
— В Куре её сорвали с меня, окропили кровью и выбросили в траву!
