Насмерть, может, и забили бы друг друга, ежели б не Нинка. Она чево-то там по пути прихватила в руку, занеслась в избу да давай мужиков охаживать. И этого Ивана выкинула через пять минут из хаты. Да и Федьку приспокоила.
…Наутро у одного нос, точно моя лампочка, а у другого вся щека оплыла да глянцевая. Вот так и помирились…
Рассказ девятый
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несет богатыря…
А. С. Пушкин «Руслан и Людмила»
В один день – сумеречно уж было – заявляется Прокоп Семенихин к соседям (дом этот на две семьи). Видит: одна Зинаида спотевшая по хозяйству чего-то воротит.
– Где Мишка-то? – справился Прокоп.
– Да на работе ещё, окаянный. Всё никак свои бригадировы дела не справит.
– А ты чего это вся растрепалась-то? – на неё глядя, вновь спрашивает.
Зинаида-то перед ним босая да волос торчит, как пакля из худого паза в срубе.
– Да вот, – отвечает, – мышей да тараканов извожу. А Мишка, проклятый, запропастился где-то… Шифонер вот не могу сдвинуть… Ну, куды скрываешься? – заметив его торопливое движение, прикрикнула она. – Пособи, раз уж пришёл.
А Прокоп уж сбежать хотел, помогать-то ему неохота. Возиться ещё! Ну да пришлось…
Помогает он, значит, да и подтрунивает над Зинаидой, вроде чтоб не так ему горестно работать было, чтоб не так скучно.
– Я, Зина, кралечка ты моя, душенька, только чтобы на фигуру на твою поглазеть, готовый хоть век вечный у тебя работать! Только мужик бы твой не приходил!
А она только усмехается.
– Магарыч-то когда ставить будешь? – шуткует Прокоп.
А Зинаида – баба серьёзная.
– Фигу, – говорит, – не хошь под нос твой пакостный?
А Прокоп возьми да и облапь её шутейно. А Зинаида его как толканёт! Он запнулся за табурет да хрястнулся на пол. А в пиджаке мелочи было – цельная горсть. Вот она-то и покатилась по полу.
– Эх, ты! – говорит Прокоп. – И дура же баба! К тебе с шуткою, а ты…
Расстроился мужик. Ну и давай сбирать деньги-то. Лазает на четвереньках да чертыхается.
– Вот тебе и магарыч! – злословит Зинаида. Уж такая серьёзная баба была, что и шуток не понимала.
А деньги-то по всей горенке раскатились…
Только залез Прокоп под кровать – а она широченная, хоть впятером спать можно, – тут Мишка-то и заходит. Заходит да и остолбенел…
– Ты чегой-то, – говорит, – под кроватью хоронишься? А? – И так на Зинаиду-то зыркнет, аж потупилась та, а краснота-то на щеках еще от работы образовалась.
А тут Прокоп вылазит да и тоже как-то неловко себя ведёт. Вроде как неудобно ему. Замялся. Да и глаза прячет.
А до этого он с Мишкой чего-то не поладил, и Мишка сказал ему, чтоб в дом его он больше не заявлялся. Не любил Мишка Прокопа, склизкий, говорил, человек. Никаких понятиев о честности не имеет. Ну и удивился, конечно: что это Прокоп тут делает.
– Чего, – спрашивает, – тебе тут надоть?
– Да вот, – говорит Прокоп, – деньги закатились… Собираю… – И пятак медный показывает.
– Пятак он искал! Хорошо хоть одетый ищешь!
Мишка, мужик горячий, нервный да жилистый, как просверлит чернотой сведённых глаз, аж Прокоп и замешкался пуще.
– Ну, – говорит, – я пошёл. ‒ И юркнул вон из хаты.
А Мишка смотрит на него да лицом всё бледнеет. Ну и устроил скандал. Шибко уж у него внутри ни с того, ни с сего что-то подозрительное заговорило. Накинулся на Зинаиду и кричит:
– Так ты, благоверная, законы мужнины блюдёшь!
Да ещё ночью соскакивал в одном исподнем да всё грызся, да терзался и бабу конопатил.
…А по делам своим, по леспромхозовским, случалось ему часто командироваться на соседние участки. Вот с тех дён он каждую отсылку и мучается. А что, думает, баба ладная, из себя справная, волос русый… чем чёрт не шутит! Беспокоится, кабы чего там за его спиной не происходило.
И бабу довел, чернявый, до того, что она и света белого невзвидела.
Эх, ма! Вот какие дела…
Только чем больше он думает, Мишка-то, тем злее мысли-то становятся, тем сильней с женой ругается. И что ему взбеленилось в голову? Мужик и серьезный был, и видный, начальственный, себя должен был показывать, а тут эта горячность ум за разум завела.
Так-то вот она и совсем подвела под монастырь. Одним вечером задумал он, стал быть, план. Значит, говорит:
– Зинка, я завтра в командировку уезжаю.
– Уезжаешь, – говорит Зина, – так уезжай.
А Мишка не по справедливости злится. Вишь, думает, обрадовалась, собачья кровь.
А как назавтра вышел в командировку-то да и не поехал никуда, а схоронился в сарае. Да и сидит, поджидает. Кол заготовил потяжелей. Ежели, думает, кто ходит, я уж его так хвачу-хвачу, чтобы у него уже не то, что до чужих баб охоты не было, а дажеть и до своей не осталось.
Только сидит он час, сидит другой, мыслей скопилось от безделья, а нейдёт никто.
Смеркается будто уже. Подморозило. Небушко вызвездило. Месяц тоскливо на него смотрит.
«Уж не продремал ли, не проморгал ли? – думает Мишка. – Может, кто и пробрался скрытно? Надо, – думает, – пойти, в окошко поглядеть, а то не двигаючись и замерзнуть не долго».
А в окошко так спроста не заглянешь – ставенки везде. Вот он и бегает, ловчится, в щелки глаз напрягает.
